Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

стенам, готовила потолочины. Даже лейтенант, командир их, сколачивал рамы и, как увидел Лукахина, поднятым молотком поприветствовал его. Это был товарищ по училищу Гречишкин, крупноносый и губастый парень.

– Лейтенанту Лукахину! – прокричал он, положил молоток и подошел. Они пожали друг другу руки и присели на бревно, не зная, о чем говорить. Служили они в разных дивизионах, редко встречались, а встретившись, думали, что вот они учились вместе, были товарищами, но грозное лето заплескало все прежнее и говорить о нем не стоит. Да и говорить было не надо: кругом лес, ноябрьское светлое солнце, густой и терпкий запах дерева, молодая и радостная тишина, и лейтенанты сидели, улыбались, и когда Лукахин поднялся и пошел, сказав «бывай», то и Гречишкин немедля взялся за молоток и опять начал сколачивать раму.

У землянки командира Лукахин остановился, вспомнив, что сейчас надо ему обращаться, досадно улыбнулся, махнул рукой и открыл дверь. Не сбился, не ошибся, все верно сказал и уставился на майора встревоженно-веселыми глазами, все держа еще руку у виска.

– Вольно, – сказал майор.

Водоливов, если к нему идут с рапортом, все дослушает внимательно и не скажет сразу «вольно», а осмотрится минуту, косолапо пройдется, глядя себе под ноги, и потом уж скажет «вольно». Если приглашал кого, словом этим обрывал доклад и разом начинал разговор о деле. Похмыкав носом и загребая горстью жесткие полуседые волосы, майор сел и, склонив голову, спросил неожиданно:

– Где вчера был?

Лукахин вытянулся и опустил глаза, соображая, как ответить. Конечно, он скажет, никуда не отлучался и готовил план для очередных занятий со взводом. Правду сказать – подвести ребят, и прощай тогда, хозротовские девчонки.

– Не говори. Знаю, – сказал майор. – Ты доложил комбату, командиру дивизиона? В лесу осталось всякой твари до черта, а вы на пулю лезете. Я тем субчикам дам жару и тебе сейчас говорю: больше туда ни шагу.

Хорошо говорил майор, ровным голосом и глядел не в глаза Лукахину, не пугающе, а на железную печку, на которой шипел чайник. Лукахину подумалось, что вот так, наверное, разговаривает с сыном строгий отец. Майор и по возрасту подходил в отцы, и что-то домашнее напоминали его сгорбленная усталая спина и небольшая, слегка вздрагивающая рука, поигрывающая карандашом на столе, и расстегнутый ворот гимнастерки.

– Домой съездить хочешь? – оживляясь и косо поглядев на лейтенанта, спросил майор.

Вопрос был неожиданным, Лукахин чуть откачнулся назад и обежал землянку немигающими, широко раскрытыми глазами.

– Я слышал, дома у тебя баян есть. Мы, видишь, какие богатые, баяна не имеем. Вчера начштаб в хозроте был. Не заметил? А он тебя узнал сразу. Говорит, играешь на баяне хорошо. Ну вот, если не жалко, вези баян. Ты ведь недалеко живешь.

– Лукояновский.

– Ну, это недалеко. А я Семеновский. Слышал? Мы с тобой земляки вроде. Чуешь, как мы с тобой возим? Все на «о» да на «о». Ты кем там работал?

– Никем не работал, – ответил Лукахин.

– Ну да, конечно, – покивал майор, соглашаясь. – А родители кто твои?

– Мать учительница.

– Ага! И я учитель. Точнее сказать – был. Ты что-нибудь слышал о Хохломе? Ну вот я там в училище работал. Ложкарь и игрушечник. И гармонист маленько, – засмеялся майор. – Я на русской двухрядке неплохо играл, но нынче хромки больше да баяны. Да-а-а, вон ты откуда, Лукояновский. Не у вас там поют: «За горами, за долами есть Никулино село. Не по-нашему там бають, все цаво, цаво, цаво»?

– Не у нас, а недалеко, – разулыбался Лукахин. – Наше село будацкое. «Бають» – это наше словцо.

– Ага, будаки, слышал, слышал. «Ка-ать! Ва-ась! Есть шагайте!»

– «Есть» – это точно, наше. Только скажут: «Есть айдате». А вы, простите, бывали в наших краях?

– Бывал и в ваших. Я ведь после училища инспектором облоно работал. Ты говоришь, мать учительница. А отец?

Лукахин поднял брови и плечами подергал, и майор заторопился заговорить о другом:

– Тебе надо будет заехать в Горький. Раздобудь лампочек. Для всякого я тебе записку дам. Штук хоть десять. Лампочки позарез нужны. На сцену одну, в зал одну. Нам с замполитом и начштабу по лампе. Лампочек достань, лейтенант. Баян и лампочек.

– Значит, это правда дождемся клуба? – поинтересовался Лукахин.

– Движок есть у нас, – словно и не слышал лейтенанта, продолжал майор, – хороший движок. Я этот клуб сплю – вижу. Баян вези. Оформляйся – и к вечеру в дорогу. Пять дней тебе. Мать увидишь, хорошо. Поезжай, земляк. – И майор за плечи потряс лейтенанта и улыбнулся тепло, словно не редкий раз разговаривали, а всю жизнь прожили под одной крышей.

Уже подходя к своей землянке, спохватился Лукахин:

– Эх, черт возьми, что я о шинели не заикнулся? Ну, да ладно, – махнул он рукой.

5

На майорской машине Лукахина подбросили на станцию. Вещмешок с мылом (за лампочки и за дорожные хлопоты ему мылом приказали расплачиваться) он затолкал на верхнюю полку, сам приткнулся к краю скамьи и стал глядеть в окно на пробегающие голые перелески, на деревушки с соломенными крышами, как в его краю, на подслеповатые оконца. Сейчас, поди, хозяйки снопы приготовили и скоро обставят ими окна для тепла, и в хатах станет сумеречно. Пожалуй, тут, как и в его краю, с топливом туговато, беречь надо каждое полено. Как и у нас, поди, бойко вышмыгивают и бойко потом зашмыгивают в избу, а стужа воровато прячется под лавки. Все, все, из окна глядя, такое же, как дома. Немец, правда, тут был, но следы его запорошены первым снежком, таким тонким, что сквозь него проглядывает земля. Стебли трав сиротски кланяются поезду. В вагоне шумно и весело, едут все больше военные. Старуха на верхней полке лежит, да молоденькая девчонка прилипла к окну. Какой уж парень к ней подсаживается и балагурную любовь разыгрывает, а ей остается улыбаться, отмахиваться, супить бровки и рассерженно отвертываться к окну. И тут оплошала девчонка: не надо было супиться и сердиться, разом полное купе набилось, и столько липких слов посыпалось, и про нос ее, и про губы, и про глаза. Наговорили много дурно-преувеличенного, и Лукахин оторвался от окна своего и попросил солдата дать место ему подле девчушки. Солдаты поскалились еще немного, поржали, позлословили в соседнем купе о долговязом лейтенанте и его губы и его нос упомянули, но и забыли скоро, увлекшись картами, а Лукахин насмелился спросить, куда и откуда едет девчушк, и узнал, что и с нею война рядом жила и, может, хлеще солдата в цепкие когти схватила ее. Она в оккупации была год и осталась одна, и об этом Лукахину страшно спрашивать. «Осталась одна» –