Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Лукахин сомкнул баян и извинительно огляделся: он иного сегодня не сможет сыграть. Он передал осторожно баян сержанту и незамеченным вышел из палатки. Он решил, что в полумраке Катков его не узнал и потому не подошел, и назад побрел один, теряя тропинку и набредая на нее вновь. В голове его не погасали звуки баяна. Он как бы играл на дыхании, продлевая или укорачивая его соразмерно шагу, и не думал ни о Каткове, ни о девчонках, оставленных в хозроте. Ни о чем он не думал, просто радовался своей летучести и облегченности. Такое состояние прилетало и прилетало к нему в эти дни. Он верил и не верил в то, что уже с неделю над ним висит тишина. В ветках деревьев и на легком ноябрьском снегу, и в воздухе, и в мягком свете луны – везде млела, трепетала, нежилась тишина. Она виделась во взгляде майора Водоливова, слышалась в поступи, когда взвод шел с занятий, и сама песня маршевая лилась тихо и успокоенно. И смех, и команды, и ветер над вершинами сосен, и фырчанье машин – все было тишиной, и он плавал в ней, наслаждаясь, пил ее, не насыщаясь. В эти дни пришедшей тишины он все возвращался к недавним детским годам, и все шло вокруг матери, а тепло ее дыхания, бедный уют и успокоенность были сейчас с ним, приносили мягкое волнение. После училища, после лагерей и боев светло воскрешалась маленькая уютная комнатка при школе, которую выделил им с матерью директор, белая, кружевная, залитая солнцем, с привычной и милой теснотой, с запахами газет и оладий, герани и чернил, мороженого белья и сапожной ваксы, с неодолимым запахом школы, который врывался из коридора, когда заглядывали к ним ребятишки то по шалости, то звали мать на кружок, на сбор, на заседание учкома. И только поздно вечером воздух в комнате свежел, и усталая мать ложилась на кровать с книгой; тут и Максимка укладывался за нее, уже большой, длинноногий, но все еще ребенок, и просил мать почитать вслух. Он любил это домашнее чтение матери, совсем не такое, как в классе, а тихое, ровное, едва доходящее до слуха, и таинственное.

– Ой, Максимка, устала я, – хваталась мать за косицы; и тогда книгу брал он и читал так же тихо и таинственно, потому что верил: о чем бы ни рассказывалось в книге – о войне, о зверях, о селе или городе, – все в таком чтении представлялось великим, волшебным и прекрасным. Мать засыпала, и, боясь ее потревожить, он читал и читал тихо, как убаюкивал, все тише, уже шепотом, а вот и вовсе умолк и прислушивался к тишине, которая после гама, писка, возни за стенкой, как вот сейчас после боев, приходила желанной…

– Гм. Сколько же тебе годов, молодой человек? – пробуждался от воспоминаний, улыбался и спрашивал себя Лукахин, шагая по тропе и раздвигая перед собой голые хлестучие ветки зачерствевшего кустарника. Такое пробуждение от воспоминаний заставляло подумать о себе: «Как же так, солдат, воин, а половиной мира в детстве? Стыдно, несерьезно», – говорил он себе и вместе понимал, что ничего не сможет сделать с этой раздвоенностью и что, слава богу, она есть.

4

В землянку Катков вернулся шумный и взбодренный. Он похохатывал над каким-то лейтенантом, который бросился было провожать девушку, она нырнула в соседнюю палатку и крикнула из нее: «До свидания!»

– Я там видел тебя, Лукахин. Я на тебя насмотрелся – молчишь и краснеешь. Позвала бы тебя какая, ты и рад и пошел бы ноги оттаптывать, – подсмеивался Катков. – А я бы, если б подошла, спросил: как живешь, взял бы за руку, по плечику погладил и в глаза ей подольше поглядел, этак пристально, с допустимым интересом, и сказал бы под конец: «Простите, зачем толкаться в этой пыли, скажите лучше, как вас звать, меня Саша».

– Ты сам-то какой-то сонный был. Знаешь, этак глаза затуманил, голову склонил, – посмеялся и Лукахин.

– Так надо, – объяснял Катков, – так легче увлечь. Надо загадочностью брать. Зачем разом раскалываться?

– Тебе всяко можно, – с откровенной завистью сказал Лукахин. – Ты вон какой фартовый. На тебя сразу пять девчонок загляделись. Что не проводил хоть одну?

– Сразу не надо. Я не привык так. Я люблю поломаться. Я неделю не пойду туда. Пусть пождет. А ты, Лукахин, иди. Пойдешь, Лукахин?

Еще в лагерях Лукахин с любопытством присматривался к ловко скроенному, чубастому, лениво-медлительному Каткову, затем ленивому, чтобы лучше его разглядели, лучше оценили его широкие, будто кованые, плечи, красивую розовую шею и загорелое выразительное лицо, которое всегда спрашивало: я вам нравлюсь, а каковы мои карие глаза, а настороженные губы, а каков чуб? «Легко жить красивым, – думал Лукахин. – Им все просто, доступно и сами слова, смелость, напористость, веселость идут к ним навстречу». Помня это, Лукахин возразил:

– Ты неделю не пойдешь? Вот погоди, придет вечер. Тебе без этого будет тошно. Тебе надо быть на виду, на людях,

– Как это «на виду»? – капризно спросил Катков.

– Ну, показаться – вот, мол, я все такой же, жив, здоров.

– Смеешься, Лукахин?

– Зачем же? Я тебе скажу такое: в сорочке ты рожден. Ты жив останешься, и жизнь твоя пройдет гладко, улыбчиво и… плоско.

Катков уставил на Лукахина удивленный взгляд и хотел возразить, но хлопнула дверь и показался посыльный, покачался, словно делал разгон слову, и пропел:

– Товарищ гвардии лейтенант Лукахин! Вам приказано явиться к гвардии майору Водоливову.

– Мне? К командиру? – улыбаясь и недоумевая, спросил Лукахин..

После короткой службы во взводе управления полка Лукахин не видел командира полка, тот не вызывал его, и сам он не обращался к нему.

– Ну, попался. Не будешь ходить к девкам, – смеялся над ним товарищ, а Лукахин оглядел подворотничок, ничего, пойдет еще, щеткой почистил костюм, тряпочкой вытер сапоги и, надернув шинель, пошагал. Шинелью он всего более был недоволен. Это была простая солдатская, выше колен, с короткими рукавами, так что из них выглядывали рукава гимнастерки. Не один раз он намеревался поговорить со старшиной, но все откладывал – не на танцы ходить, а сейчас даже поворчал на себя: «Фу ты, пантюха, да что тебя – укусят за обращение-то?» И решил – вот вернется от командира и тут же пойдет к Савенко.

Землянка командира находилась за строящимся клубом, у которого опять остановился Лукахин: сруб поднялся на полную высоту, сырое дерево, наспех обструганное топором, желтело и источало густой запах скипидара. Добрая батарея бойцов спешно строгала, пилила, рубила, приваливала землю к