Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Везет же тебе, лейтенант!

– А ну-ка, давай, я ставлю десять, – сказал третий солдат, и все вокруг захихикали, глянули на лейтенанта с усмешкой.

Лукахин бросил ему четыре карты, а тот и пятую попросил и веером раскинул их на бауле,

– Очко! – подивился Лукахин.

– Подставляй, лейтенант, нос!

Крепенько, между указательным и средним пальцами, как в тисы, взял солдат карты и приподнялся со скамьи.

– Надо, лейтенант, ловчее, а то не картами, всей пятерней заеду тебе по рубильнику.

Лукахин терпеливо перенес испытание, для смеха, должно быть, при каждом ударе преувеличенно жмурясь и морщась. Потом нос поразмял, ставя его как бы на прежнее место, ощупал загоревшуюся маковку.

– А ну-ка, мне двадцать! – попросил следующий солдат и так хитро повел глазами, что все дружно засмеялись, а Лукахин погрозил им пальцем.

– Держись, парень! Сейчас-то уж не проиграю.

Только две карты и взял солдат и попросил набрать себе.

Весь баул забросал лейтенант дамами и валетами, набрал восемнадцать, и все ему казалось мало. Махнул рукой и вытянул туза.

– Перебрал, лейтенант. Ну а теперь говори, что лучше: двадцать носов – или залезай вон на верхнюю полку и кричи петухом десять раз.

– Пять по носу и пять петухом, – с какой-то лихостью торговался Лукахин.

– Валяй, – дружно согласились солдаты.

Потеснив мальчишку, Лукахин залез на полку, повытягивал там шею, помахал руками, по голенищам похлопал и затянул громкое «ку-ка-ре-ку», задорно запел, горласто, нарочито с хрипотцой, с артистической лихостью, купаясь в захлестнувшем его задоре. Да так все двадцать раз под дружный хохот солдат и собравшихся в коридоре пассажиров.

– А лаять будешь, лейтенант? – спросил его стоящий в проходе капитан.

– Буду лаять, мяукать, мычать – все буду! – возбужденно ответил Лукахин, спускаясь со своего «шестка» и отряхиваясь.

– Ну, даешь, лейтенант, – покачал головой капитан.

– Он не куражливый. Не как тот, вчерашний, – сказал солдат.

– Свой, – подтвердил другой.

А Лукахин, опьяненный своим поступком, счастливо вернувшийся к прежним училищным шалостям, похлопал солдат по спинам, поворошил им волосы и, махнув с игривой досадой рукой, вернулся в свое купе.

Девчушка не спала, потрогала Лукахина с полки за плечо и сказала:

– Не уснуть мне. Гляжу, гляжу в потолок. Залезай и усни, а я у окна посижу.

Лейтенант лег ничком и тотчас захрапел.

6

Утром шли они по улицам города с компостированными билетами в карманах. Баул и вещмешок нес Лукахин, крупно шагая поперед, и девчушка едва поспевала за ним, возбужденно и радостно спрашивая:

– Ой, лампы ему. Где ты их нынче достанешь? В каком городе.

– С кем черт не шутит, – отвечал он, подкидывая на горбу мешок. – У нас два часа до поезда. Пошукаем.

Они забрались в толкучку. Бабы и мужики дознавались, что у Лукахина в сумке. Если скрытно, непоказно, то, верно, что-то для этих лет редкое. Лукахин не отвечал и только оглядывался на девчушку и жестко говорил: «Не отставай», затем решительно взял ее за руку. Так они раза три пересекли толкучку и наконец увидели лампу, как раз такую, какую велел купить майор.

– Почем она? – спросил Лукахин у мужика и покрутил перед глазами лампу, приглядываясь к волоскам.

– А тебе как? – спросил тот.

– Ну, скажем, на мыло.

– Ага, давай отойдем.

Они отошли в дальний угол толкучки, и Лукахин развязал свой вещмешок, вынул один кусок и, покрутив его в руках, сунул назад.

– Ты, дядя, говори сразу, сколько их у тебя.

Мужчина открыл черную сумку.

– Ага, с дюжину есть. Ну, давай на кусок две лампы, – предложил Лукахин.

– Жирный будешь, – отмахнулся мужчина. – Штука на штуку не хошь?

Лукахин махнул рукой и стал завязывать вещмешок, словно раздумал меняться.

– Мне, батя, надо еще кое-что купить, а лампы куплю не куплю – до свидания. Я ведь с фронта, заказ имею.

– Ну шут с тобой, забирай, – согласился мужчина.

– А где их проверю? – ломался Лукахин.

– С завода только, чудак. Что я, торгаш какой, что ли? Ну погляди, погляди на солнце.

Лукахин покупкой остался доволен. Может, и протрафил с мылом, но он загодя подсчитал, сколько его надо на дорогу, сколько станет подарком матери. Получилось все хорошо, и он шагал на станцию, весело объясняя девчушке, как он дальше поступит со временем, чтобы успеть побыть дома и вернуться в часть к сроку.

– Мне от станции шагать двадцать километров, и там будет моя Красная поляна. Ладно, найдется подвода, а то день идти. Назад, значит, тоже день. Дома, значит, тоже одни день. Мало, для матери мало. Я у нее один.

Они бойко шли к станции, помахивая сцепленными руками, и обоим было хорошо. Она перебирала пальцы сильной широкой руки, а он добродушно отдавал их ей. Потом они сидели в вагоне, который повез ее в Саранск, а его на маленькую станцию Николай-Дар, сидели, привалившись друг к другу плечами, окруженные гомонящими, все еще не устроенными пассажирами, и, убаюканные мерным стуком вагонов, заснули. Наверное, долго спал Лукахин, потому что, когда проснулся, была ночь, люди угомонились и где могли спали. Он почуял под щекой слабенькое плечо девчушки. Она давно не спала, но боялась пошевелиться, чтобы не разбудить лейтенанта. Объявили Саранск, вагон дернуло, и Лукахин поднял голову.

– А я уже приехала, – нараспев сказала девчушка.

– Как скоро! – удивился Лукахин и завозился с вещмешком. – Мне нечего подарить тебе. Возьми мыла, – предложил он, стесняясь. – Извини, больше нечего.

– Ну зачем? Не надо, – шепотом ответила девчушка.

Лукахин попросил открыть баул и сбросал в него куски.

Два куска последних подержал в руках, взвешивая.

– Эти маме.

В темноте подле вагона они стояли и пожимали друг другу руки. И когда дали свисток, Лукахин обнял девчушку и, как сестренку, поцеловал ее трижды в щеку.

7

Спустя сутки Лукахин ехал в часть.

Лампочки мать уложила в картонную коробку, взятую в сельмаге, и обложила тетрадными листочками, и они лежали на средней полке, рядом с черным футляром баяна. Посадка была в вагон удачная. Как раз одна старушка перебиралась на нижнюю полку, тут и улучил момент Лукахин и водрузил свои вещи. Лукахин испытывал усталость и переполненность впечатлениями. В течение суток не сомкнул глаз. Пришел домой на заре и, постучавшись в материно окно, не назвался сразу. Мать знала его шепот, дыхание, даже молчаливое присутствие чуяла. Он отошел от окна к задней двери школы и там осторожно покашлял.

– Максимка? – услышал он испуганно-радостный голос матери и задержанный торопливо-ошибочный, хорошо знакомый скрежет крючка. Дверь распахнулась, и в полусвете Лукахин увидел неясный силуэт матери в длинной ночной сорочке. Они шли коридором, обнявшись, и оцелованный сын склонялся целовать мать,