Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Ты будь за меня, мама, спокойна, я служу в артиллерии. Мы прячемся по балочкам, по рытвинам, за холмами стоим от противника. Нас разом не достанешь.

– Ты берегись, сынок, ты носи эту каску-то, – просила мать. – В землю, сынок, зарывайся глубже. Я слышала: земля – самое надежное на войне. Об этом в газетах только и твердят: «Зарывайся, солдат, в землю». Ох, хоть бы кончилась, кончилась она скорее. Вот и дошел бы ты до нее, доехал, а тут бы объявили: кончилась, кончилась.

– Кончится, мама, как не кончиться. Вон какую дугу разогнули. Таких две, ну, три дуги – и конец. И придет вот такая тишина, эх, какая тут тишина, мама! А дай-ка я напоследок гляну в петли. Тут вот где-то они.

Лукахин скрылся в смурнеющем лесу, вернулся с зайцем в руках и с петлями, которые поснимал и смотал в колечко.

– Славно прошла моя побывка. Даже зайца поймал, – нарочито бодро заговорил Лукахин. – Из него ты, мама, варежки сшей. Носи и вспоминай, как мы с тобой поохотились. А петли в кладовке спрячь. Вернусь опять, поохотимся. Договорились, мама, договорились?

Лукахин говорил весело и игриво – он не хотел видеть материных слез, и она поняла. Она улыбнулась и попробовала засмеяться над сыновьей охотничьей неугомонностью, наклонила его голову, чтобы дотянуться до лица.

– Ну, иди, мама, иди, поздно уж, а мне ведь шагать и шагать.

За извилиной дороги Лукахин оглянулся – мать стояла на том же месте и махала рукой. Лесное эхо на куски разорвало ее голос:

– Не опоздай, сынок! К поезду. Не опоздай-а-ай!

Как-то так все случается подряд, что живет и живет в Лукахине праздничное настроение. Как не праздник его поездка за баяном, встреча с той девчонкой, с Валькой, с матерью, с полями и лесами. И главная, главная память сидела в голове и создавала настроение и напоминала о себе: позади-то Курская дуга. Землянки, как гнезда ласточьи, прижимались к увалу, и дымок их сливался с дымком, который поднимался от клуба. Какое-то суетное бодрое утро, когда у всех, начиная с майора Водоливова до Миши-каптенармуса, подшиты белые подворотнички, начищены ботинки и сапоги. И эта суета с построением, с ожиданиями и остановками, с хорошим шагом на марше, с полковым знаменем, полотнище которого на поворотах вдруг мелькнет и мелькнет впереди. И опять приходит молодая, возвышающая память: а позади-то Курская дуга.

Потом широкое поле, и на нем весь мехкорпус, и среди множества полков их родной полк, тысяча людей, спрессованных в несколько шеренг на пяти сотках, полк, не переставший оттого казаться единственно дорогим, огромным и главным. Что-то возносило и возносило Лукахина, подкатывало к горлу и сжимало его при виде майора Водоливова, стоявшего перед полком, хватавшегося за уши и надвигавшего кубанку все на лоб, на глаза. А рядом стоял маленький замполит Степочкин и взбадривал плечи, будто хотел подрасти немного. Против их полка гремел сводный оркестр, мало меньше дивизиона, и гарцевали на лошадях армейские и корпусные командиры. Стояние это многочасовое на крепеньком морозе и пробрызгивание снега, и пощипывание щек и ушей было радостным и желанным. И чем ближе подступала пора «гвардейского крещения», как минуты эти потом назвали ребята, тем сильнее волнение охватило Лукахина. На мгновение он отвел глаза и от всадников и от Водоливова, и когда взглянул туда опять, увидел на коленях стоящего седого майора, ладонью подносящего к губам кромку знамени. «Неужели, неужели и ему, Лукахину, как и всем офицерам полка, надо будет подойти к знамени, как он это сделает?» Он видел, как четким, тугим шагом подходили к знамени Катков, Кубиков, Сопунов, сникали на колене, неторопливо поднимались, разворачивались и становились в строй. Он повторил все то же, что проделали товарищи, и оттого, что не было у него ни одного лишнего движения, не задержался ни на секунду, остался доволен. И потом, когда уходили с поля полки, когда их полк расчленился на батареи, и, согреваясь и разгоняя кровь, солдаты гулко ударяли ногами о стылую землю, пушок усов его чуял прикосновение холодного, обжигающего шелка. И еще долго гремел оркестр, отплывая за увалы, за стену леса и посылая последние звуки по-над вершинами деревьев.

В тот день Лукахин играл на баяне для солдат перед их землянкой, играл в клубе для офицеров и поздно кончил играть в майорской землянке. Ему совали стакан водки, он мотал головой, отказываясь, и с любопытством смотрел на разгоряченные лица старших командиров, которые спорили, обнимались, целовались и были такими же простыми и понятными, как Кубиков и Катков. Высокий и строгий командир их дивизиона Сопунов подсел к Лукахину и глядел на его руки, скользящие по клавишам, тряс его колено и повторял «да, да, да», словно в чем-то убеждался опять и опять.

– Ты откуда такой? – спросил он Лукахина.

– Горьковский, – не переставая играть, ответил Лукахин,

– Вон как звучит. Вроде от самого писателя явился сюда, вроде сын, внук его. Я тоже горьковский – я стихи пишу. Странно? Понимаю. А что поделаешь? Вот отаборились, и опять потянуло. Землянку на крючок – и пишу. Ты послушай, ты музыкант, поймешь. Вчера сочинил.

Склонившись к уху Лукахина, Сопунов рассказывал ему стихи о липовой роще и о пчельнике в ней, и лучи заката походили на длинные ресницы, а «из тяжких сот в сторожка пасеки стекал в кадушку теплый мед».

Лукахин сомкнул баян н слушал стихи, а как Сопунов кончил, заговорил о них горячо:

– А знаете, стихи музыкальны, они о тишине и о покое,

– Что же мне делать с такими? А на военную тему не пишутся. Дай, думаю, про войну напишу. Сяду и засну с карандашом.

На улице, провожая лейтенанта, Сопунов грубовато твердил:

– Танго твое так вот в ушах и стоит. Хорошо, плавно, мягко ты играешь. Завидно даже.

Они простились, и Лукахин пошел к себе, хмельной и возносимый мелодией танго. Он останавливал строчку музыки. Пытаясь придать ей иной цвет и энергию, удлинял или укорачивал размах звука, радовался тому, что получалось свое, пахнущее хвоей и легким морозцем, тишиной и землянками, овеянное чувством высоким и торжественным. Он искал слово, чтобы назвать это чувство, и нашел его – это Брянский лес. Что же такое Брянский лес? Почему пришло это слово?

Лукахин присел на пень недалеко от своей землянки. Шли первые минуты после отбоя. Вышел покурить комбат Кубиков, накинув на плечи шинель. Ему что-то не спалось. Он сладко потягивал папиросу и покашливал, сходил в лесок – и в его землянке погас