Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

фронтовой жизни, не он успел любить женщин, не он знал эту жизнь. Отчего же болезненно живы слова песни? Лукахин разметался на топчане, столкал к ногам плащ-палатку и, закинув руки за голову, наткнулся на полевую сумку Лямина.

10

Катков уже спал. Стену с сумкой Лямина и голый топчан освещала луна. С ужасом он подумал, что изголовье пустого топчана рядом, но он не слышит ровного дыхания, медленно тягучего разговора с присвистыванием сквозь щелку передних зубов. Человека нет, топчан и полевая сумка его пусты. Лишь песня, придуманная Лукахиным, тоже о нем: «В зимний морозный вечер буду лежать в снегу».

Не в снегу, в грязи лежал Павлик Лямин, под проливным дождем, а за лесополосой очень близко, были немцы. Павлик в тот день был особенно подвижен. Ему не терпелось сползать к танкам – их было между лесополосами шестнадцать штук. Они были оставлены немцами и не подобраны нашими, были ничейными на ничейной полосе. Павлик ночью облазил их, спускался в люки, приглядывался к ним, вологодский мужичок, широкоспинный, присадистый, светловолосый, с полевой сумкой, бившей по коленям. Что он смотрел ночью? Что он видел в танках? Может, тракторы он видел в них, – как любовно разглядывал он на войне брошенную борону, конные грабли или сенокосилку, колосящуюся пшеницу или заросшие сорняками пары. И тут на НП, которым служил чердак, с какой-то деловой внимательностью брал в руки и разглядывал все, что попадалось на глаза: старую лопату, сломаный стул, ржавый серп, источенную литовку, – и качал головой и шевелил губами, словно повстречался со старыми знакомыми.

Ему не сиделось на НП, и он пошел к командиру группы узнать обстановку. А вернувшись, весело рассказал о лепешках, которыми угостил его командир, и все подталкивал комбата Кубикова сходить и отведать горяченьких. Как рисовал он эти лепешки! И хороший запах в избе, и шипенье сковороды, и как обжигался он ими и запивал холодной водой. Земной был этот Лямин и в дружбе ровен и надежен.

С месяц они, Лукахин и Лямин, носили вину перед командиром полка Водоливовым и посмеивались, говоря: «Не семеро по лавкам. Выплатим как-нибудь». Ящики из-под мин они «потеряли», и Водоливов приказал заплатить за потерю. В боях была заминка, и полк вышел на короткий отдых. Им дали четыре машины, они добросовестно свозили ящики в назначенное место и «потеряли»: полк ушел дальше на запад, и ящики остались позади. На лейтенантов и записали шесть тысяч рублей. «Война кончится, и мы эти ящики привезем майору», – смеялись лейтенанты. Ящики и соединили их. Лямин подходил к Лукахину и, подмигивая, просил:

– Одолжи сотенку.

И тут же разражался громким смехом, падая на траву, раскидывая руки, трепеща ноздрями короткого смятого носа.

– Тебе не жалко денег? – спрашивал Лукахин.

– Так жалко, что упал и подняться не могу. Умру ведь с голоду. На что в столовую схожу? На что хлеб выкуплю? Где денег добуду брюки и гимнастерку купить? – спрашивал, смеясь, Лямин, помня, что все дадут на фронте и не оставят голодным.

– Находимся теперь в рванье, – поддержал шутку Лукахин.

Ему нравилась потешка Лямина над собой. Живя дома в большой семье и испытывая нужду, Павлик не знал ни сапог, ни костюмов, и вдруг после шести месяцев военного училища ему дали все шерстяное, сапоги, новенькую шинель, пилотку хлопчатобумажную, которую он скоро на хорошую, шерстяную, обменял. Он и в лагерях еще охлопывал себя, оглядывал, двигал крепкими плечами под гимнастеркой и ходил вразвалку. По-простецки он любил посмеяться и над своим товарищем.

– Ты десять, а я пять классов кончил, Лукахин, а оба лейтенанты. Ты надувался за партой еще пять лет, а я вольно за плутом гулял да посвистывал. А цена-то нам одинакова.

В минуту затишки на огневой он, плотный и короткий, подходил к Лукахину и вызывал его:

– Ты меня наполовину выше, а я тебя поборю. Ей-богу! Попробуй. – И брался за ремень товарища и дергал на себя, ловко подплетал и сваливал Лукахина на землю, а потом оглядывал солдат: вот какой я, мал, да удал, лейтенант-то ваш.

И там, в училище, на учебном полигоне, и тут, перед противником, Лямкин как бы играл, восторгаясь. Ведь как рассказал о лепешках, будто побывал у матери и угостила ими она. Он теребил комбата – иди, иди, отведай. Но тот отвечал:

– Обстановка не ясна, уходить нельзя.

– Я что, хуже тебя разбираюсь в обстановке? Да вот они, за двести метров, от нас. А какие лепешки! Майор сказал, что, если капитан не придет, он рассердится.

– Без лепешек проживу, – отвечал комбат.

– Тебе легше – зарплату получаешь. Нам с Лукахиным каково? – напомнил он о злополучных ящиках и громко хохотал.

Лямин, как и Лукахин, этот раз денег домой не послал, а нужны ли деньги на фронте? Но Лукахину все равно было жаль товарища и немного себя – так не по-фронтовому были они наказаны, так не вязались эти два понятия – деньги н фронт. Не из-за этих ли денег так подвижен был последний день Лямин? Он опять тогда не усидел на дырявом чердаке и пошагал по грязным окопам распознать обстановку. Может, лучше ходить, а не сидеть и мерзнуть под сырой и холодной, как железо, плащ-палаткой? На час он уходил на огневую, а когда ночью позади НП остановились танки, он и к ним сходил и залезал под люк погреться. Атаки немцев начались в полночь. Видно, вечером за лесополосами накопились их танки и сейчас вырывались на поляну и вслепую били по переднему краю, по окопавшемуся стрелковому батальону. Вслепую же били и наши танки, и все это шло через головы Лукахина, Лямина и Кубикова, ударялось в выхваченную огнем лесополосу и глушилось, смягчалось ею. Для всех на НП это был первый ночной бой, а для Лукахина еще и первый бой на наблюдательном пункте. Комбат натаскивал его на управление огнем, так как все может быть с ним или Ляминым. Там, на огневой, были хорошие командиры орудий, там был Катков, они управятся и без Лукахина.

– Передай-ка на батарею веер, – отдал приказ комбат.

Веер-то как раз и готовил Лукахин. Он передал распоряжение на батарею и, как услышал ответное «готов», скомандовал беглый огонь. Выстрелов своей батареи они не слышали, только по всполохам, по выхватываемым из темноты вершинам берез было понятно, что угадали в рощицу и что немецкие танки сейчас поползут на них или откатятся назад. Но уже, оставляя траншеи, мимо них бежали свои автоматчики. Черными тенями, свистя плащ-палатками и чавкая ботинками, они прошмыгивали мимо НП, и потом