Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

11

– Зажил ты, Лукахин, здорово, последнее время: я топаю со взводами, ты в баянчик играешь, – жесткой шуткой провожал Лукахина Катков.

Правда, какой уж день требовал Лукахина в клуб майор Водоливов. Клубная сцена покрашена грязно-зеленой краской. Занавес сшит из плащ-палаток. По сцене расхаживал замполит Степочкин. При виде Лукахина корявое лицо его расплылось, он поманил лейтенанта пальцем.

– Давай-ка, давай, музыкант. Ждем. Дай-ка сперва «сербияночку» для меня.

Невзрачный мужичок, взбодренный кителем, галифе, блестящими сапогами, сдвинутой на глаза фуражкой, дал два круга, пошлепал по голенищам, попытался было отбить дробь, получилось шарканье, и танцор отошел в сторону. Он, замполит, когда появилось в газете стихотворение Сопунова, на собрании весело приглашал участвовать офицеров в печати, кивая на стихотворца и не скрывая иронии, сказал: «Вон, Сопунов. Даже стишки печатает».

Тогда Сопунов передернулся и покраснел. Не мог он гласно признаться в своем грехе. Он отчитал замполита потом, отказался от стихов, ссылаясь на то, что мало ли на свете Сопуновых. С шуточки замполит начал разговор и с Лукахиным:

– Не рассчитался еще за ящики?

– К Новому году рассчитаюсь, если вы немного поможете, – ответил Лукахин, улыбаясь.

– Вишь, что придумал, – обращался ко всем Степочкин, указывая на Лукахина. – Ничего. Молод, не куришь, не пьешь, зачем тебе деньги? – игриво говорил он, легко и привычно обращаясь на «ты». Лукахин не обиделся. Его волновало собрание людей не для обычного военного дела. Тут был Акирцев, певучий парень, Таня-связистка, любившая подслушивать по рации разговор немцев, тут был незнакомый лейтенант из пополнения, по возрасту подходивший в генералы, веселый и подвижный – в чью батарею этот старикан попадет? Тут было несколько солдат, был тут и Сопунов. Он сидел в глубине сцены и жадно курил, окутываясь в дымовую завесу, и недоумевал, зачем ему приказано явиться на эту репетицию, ему, серьезному и деловому человеку. Он сошел со сцены к Лукахину и спросил раздраженно:

– Что тут за шалопаевка собирается?

– Самодеятельность, – ответил Лукахин.

– А я тут при чем? – пожал плечами и сконфуженно улыбнулся Сопунов. – Не ты обо мне что-нибудь назвонил?

– Не я.

– Тогда это дело Степочкина. Привязался с чужим газетным стишонком.

– Так уж не вы и написали? – спросил Лукахин.

– И этот туда же! – вздохнул Сопунов. – Лучше бы не давать тебе полевую книжку. Ты о ней никому. Скажут, разную ерунду записывает, в военном-то документе.

– «Чалдонушка», какое хорошее слово, – мечтательно растянул Лукахин и мягко улыбнулся, – и стихи хорошие, словно где-то подслушанные. Как вы написали их? – неожиданно спросил Лукахин. Сопунов неопределенно отмахнулся, и на короткий миг по лицу пробежала улыбка.

– Ну, зачем, зачем меня сюда? – деланно возмущался Сопунов, откашлявшись.

Если не назван главный, то он означается само собой. Пожилой лейтенант-новичок бегал от одного к другому с листом бумаги и записывал, кто с чем будет выступать, себя внес в список раньше всех и тут же огласил:

– «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?» – это я расскажу. – И став в торжественную позу декламатора, вознесши руку, бойким взглядом искал Алешу и читал куплет и другой, пока не остановил его Степочкин, называя попросту – Ивкин.

– Ты, Ивкин, не отвлекайся, ты давай продолжай дело, если уж назвался груздем. Чтобы все на высоте получилось, Ивкин, на уровне. Лучшее пойдет на бригадный, на корпусной смотр, – важно закончил Степочкин и сел, коротенький, на первую скамью в зале.

Дорогой ли едучи, понаслушался или только сейчас родилась идея, Ивкин объяснил торопливо, что главным «коронным» номером, как он сказал, будет «Все хорошо».

– Вы, поди, все слышали, по радио передают. Ну вот, давайте. Только мы свое «Все хорошо» придумаем. «Все хорошо, мой распрекрасный фюрер». А дальше свое. Вот кто бы подсочинил?

Ивкин дальше стал излагать программу действий, а Сопунов зашел незаметно за кулиску, оттуда минуту и другую клубился на сцену густой дым, и потом рвущимся громким голосом он проорал, невидимый:

Все хорошо, мой благородный фюрер!

Восток несет нам радости пока.

Наш фронт легко выравнивает петли,

За исключеньем пустяка:

Так, ерунда, шоссе размыло,

Машине кузов своротило,

А в остальном, божественный мой фюрер,

Все хорошо, все хорошо!

– Это ты слышал по радио? – спросил Ивкин.

– По радио, по радио, – кивал Сопунов, выходя из-за кулис.

– Нам надо свое. Надо удивить свежестью, – сказал Ивкин.

– Погодите. По радио было не так. Тут шоссе, тут кузов какой-то, – усомнился Степочкин.

– Так! – крикнул Сопунов и захохотал. – Так!

– Ну хорошо, поручим тебе, капитан, слова подсочинить, а пока этот куплетец разыграем. Ты, лейтенант, подыграй мне, – брал на себя Ивкин исполнение роли генерала-немца. – Улавливай, лейтенант, музыку, а я исполню.

И пошел Ивкин щелкать каблуками, выметывать руки и орать «хайль-хайль», пялить подбородок, пучить глаза, вертеться и делать стойку «смирно», дико рыча, или тянуть дрожащий тенорок. Наконец, крикнул, озирая зал:

– Все разом, все за мной!

И все хором, а с ними и замполит Степочкин рявкнули:

– Все хорошо! Все хорошо!

Согнувшись над баяном, Лукахин подбирал музыку, все возвращаясь, все от точки, без басов пока, потом и басы подключил, и пошло дело. Потом Ивкин под грустную мелодию рассказал «Алешу» и в необходимом месте так рванул гимнастерку, что отлетела пуговица. Он же играл на ложках подсвистывая и подмигивая, вскакивал с места и хлестал, хлестал себя по лбу, по затылку, по коленкам, по пяткам, забыв о конце своего выступления. Его остановил прослезившийся от хохота Степочкин, похвалил лейтенанта, сказав, что в лице Ивкина прибыло доброе пополнение, что номер с ложками пойдет без дальнейших репетиций, лишь посоветовал не хлестать себя по носу и ниже брюха.

Молодой солдатик исполнил «цыганочку», и такой шлепоток устроил на белых некрашеных досках сцены, так расшаркался и раскружился, и так эффектно «под хромовую голяшечку» были закручены на ногах обмотки, что тут же решили: сапог на представление не надевать, а прославить через танец знаменитые солдатские обмотки.

Под конец и сам баянист запросил свой личный номер.

– Давай, лейтенант, давай. Ты достоин своего номера на смотре, – согласился Ивкин, уяснив, что в роли полкового режиссера он незаменим.

Лукахин слышал сиплое, прокуренное дыхание Сопунова и, не повертываясь, а только чуя его за собой, заиграл и запел:

Знаю, заплачешь ты,

Ах, только без слов и без стона!

Лукахин пел и подыгрывал негромко, отчего Степочкин подошел ближе, и все сдвинулись, прислушиваясь, а Ивкин расставил ноги, сунул в бока руки, в которых торчали деревянные ложки, и зачарованно глядел на музыканта. Бывает же так, что первое слово, первые