Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

но он кричал, отчаянно махал руками, совался всем телом вперед, словно допосылал вперед медленный танк. Лишь когда танк спустился в ложбину, поняли, что танкист и Катков были навеселе. Не спрашивая, не рассуждая, танкисты ловко подцепили за трос первую подвернувшуюся машину, а к ней другую и третью, и, гремя в четыре мотора, вереница поползла в крутик, оставляя за собой рыжее месиво. А Катков и танкист, скалясь и сливаясь в обнимке, куражливо размахивали канистрой и кричали то одному, то другому солдату, поощряя их, сырых и тяжелых, не отставать. Когда они выволокли три следующие машины на виду у немцев, когда редкие и тоже уставшие пули запели рядом, никого не задевая, когда, уже укрывшись от пуль в перелеске, Кубиков, Катков и танкисты допили остатки спирта, по очереди опрокидывая канистру, Катков огляделся и затревожился, не находя кого-то рядом.

– А где Пашка, капитан? – заорал он. – Где Пашка Лямин?!

– Спроси Лукахина, – вяло и медленно ответил Кубиков, кивнув на Лукахина, стоявшего в стороне.

«Почему спрашивать надо меня? – подумал Лукахин, расслышав разговор. – Не считает ли он меня виноватым в чем-то? Правильно ли он понял просьбу молчать, не дурное ли, не гадкое ли он увидел в его безмерной усталости?»

Подойдя к Лукахину, Катков взял его шинель за обшлага, заставив качнуться.

– Что с Пашкой, сосунок? – прошипел он.

– Погоди с сосунком, – не сразу ответил Лукахин, резко оторвав руки от обшлагов.

– Ты скажи, гад, скажи!

– Иди выспись, Катков. Лямин ранен. Об этом столько же знает и комбат, – громко сказал Лукахин, и комбат услышал, вяло улыбнулся и отвернулся от них.

– И дальше! – наливаясь какой-то нетерпеливой мстительной силой, спрашивал Катков.

– Я передал его связистам. Кажется, Львову. Кажется, ему.

– Ка-жет-ся!

Катков ударил в лицо Лукахина. Удар был со скользом, вялый, и Лукахин нервно и брезгливо поморщился, а вдогонку кинул: «Дурак!», и тот остановился, не поворачиваясь и трогая зачем-то пистолет. И тут, в Брянском лесу, не один раз Лукахину приходили на память эти ночь и утро, густо собравшие неожиданные и неприятные события – ранение Лямина, пришедшую слабость, пинок Кубикова, вот эту оплеуху и, наконец, канистру со спиртом, и все это путалось, мешалось в одно подымающее чувство: «Ну, вот и выскользнули, вот и спасены». Все они были молоды, и редкий раз для баловства Катков один прикладывался к спирту. Лукахин вовсе не пробовал его, не знал его вкуса и только слышал, как плещется под его сиденьем влага, потому и под его, что он моложе других и что было полное комбатово доверие – тут-то спирт сохранился сполна. Никому другому в эти трудные минуты не пришла в голову мысль о канистре, кроме Каткова, даже комбату, тихому, но смекалистому. Как бы все сложилось, если бы не танк и не Катков? Пока начальник приказал и по приказу раскачивались бы танкисты, могло случиться всякое. Катков сделал просто, как поступил бы он с каким-нибудь завскладом или завмагом, угостив его и извлекши выгоду. Это плохо, но это спасло батарею. Это как бы купило им жизнь, но как же, как же бы сделать иначе? Щека Лукахина, по которой прошелся шершавый кулак, все еще горела, когда батарея тащилась по изрытой, грязной дороге к березовому леску и скоро укрылась в нем, щедро высветленном первыми долгожданными лучами солнца. И тотчас засверкали лопаты, зажелтели брустверы, батарея зарывалась в землю. «Это когда же спят они?» – подумал Лукахин о солдатах, забыв о себе, методично махавшем лопатой – он по-солдатски рыл свою щель сам.

Этот раз и Катков, отстранив солдата и сбросив шинель, взялся за работу, но нога с лопаты срывалась, руки слепо скользили по черню, наконец колени подкосились и он свалился на бруствер, беспомощно ухмыляясь.

– Да выроем мы тебе щель, – залюбуешься, лейтенант. А иди-ка поспи, – ласково говорил ему старый солдат. – Эко додумался, эко выручил нас.

– Молодец! – восхищенно отозвался другой.

– Смекнул, брат, за всех один, – сказал третий солдат, и все глядели на Каткова, на то, как он неловко поднялся с бруствера и, пошатываясь, пошел к комбату, но и тот отослал его спать, и тогда пьяно, сонно и бессмысленно обошел он ровики и щели, погрозил кому-то в вершины берез и простонал:

– Эх, Пашка, Пашка, Пашка Ляма!

Нога его несколько раз срывалась, пока он поставил ее на крыло машины, затем просунулся в кабину, утянул за собой ноги, и опять старый солдат сказал:

– Вот так, лейтенант, поспи. Ты заработал.

Слово «молодец» подплывало и подплывало в сознании Лукахина. Он мысленно подходил к Каткову и мирился с ним: «Ну и черт с тобой, ударил так ударил, я первый раз тут, ты два года на фронте, черт с тобой, имеешь право. Только при солдатах не надо было, а так черт с тобой».

Осторожно до его спины дотронулся солдат, поплевал себе на руки и перенял лопату, кивнув:

– Иди-ка, лейтенант, может, и тебе письмо есть.

Лукахин подошел к толчее, шумной и веселой, словно солдаты час назад не сидели в грязной ловушке. Они горготали вокруг молоденького солдатика, полкового почтальона, сидевшего на пеньке и вывалившего из рыжей сумки письма прямо на влажную траву. Он добирался до этого полка не один день, писем накопилось много, и не лучше ли, если солдаты сами помогут разобраться в них?

– Берите только свои, – просил почтальон.

В ворохе треугольничков Лукахин увидел голубенький, делаемый матерью из тетрадной обложки. Какой уж раз все голубенькие с вещим Олегом, склонившим голову на пышную гриву коня.

– Лейтенанту Лямину! – выкрикнул солдатик, и Лукахин потянулся было за письмом, но его перехватила рука Кубикова.

Ничего нового не писала мать, как и в прежних письмах, просила беречься. Сев на пенек, Лукахин стал глядеть па Кубикова, вспомнился пинок, и гадкое и подлое опять цапнуло за сердце.

Лукахин ждал, что комбат поднимет малое осунувшееся лицо от письма и увидит Лукахина, увидит, улыбнется и спросит свое: «Ну как оно?» Но комбат был далек. Правая бровь его вспархивала, а натянутые губы в рамке светлых усов и бороды были бледны. Лукахин подошел и дрожащим голосом спросил:

– Скажи, капитан, прямо: за что пнул меня?

Кубиков медленно поднял глаза, как бы волоча за ними письмо, и вяло и утомленно ответил:

– Иди-ка, Лукахин, усни. Тебе тоже уснуть надо. Усни… пока… – не договорил он и опять уткнулся в письмо.

В это время и упала рядом полевая сумка, ее принес дивизионный фельдшер.

– Пашка умер, – сказал он.

В руках Кубикова зашумело письмо. Он положил его в Пашкину сумку, набросил ее себе па плечо и