Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

наплыв такой, вроде галлюцинации, он на минуту вообразил, что мать есть у него, вы есть его мать». – «Неужели так? – ахнула моя учительница и всплеснула руками. – Это так, Сопунов, это так?» «Так», – говорю, и она за плечи привлекла к себе и давай целовать. Домой после уроков пошла со мной и там отцу бахнула: «Сын-то ваш меня матерью назвал. Вы его ласкайте, вы его голубьте, вы ему и мать, и отец». – «Как могу ласкаю», – ответил отец. «Отчего ж вы не женитесь, отчего ж мать не заведете ему?» – «А оттого, говорит, что как заведу, так и ласкать перестану, той ласку передам». – «Да, да это истина, так оно и будет», – сказала моя учительница и с тех пор как-то по-иному стала глядеть на меня. Я, конечно, звал ее по имени-отчеству, но при виде ее что-то от матери держалось и держалось во мне. Я знал запах ее волос, слышал походку, голос ее приводил меня в радостное волнение, я ждал ее уроков. Я и в школу-то ходил вроде затем, чтобы увидеть ее, побывать на уроке, тайно ждать мгновения, когда она подойдет ко мне, наклонится и обдаст теплом дыхания. Вот тут я к стихам-то и подошел, в ту пору я и написал стихи, такие вот:

У Матрены Митрий был,

Он Матрену не любил.

«Кто этот Митрий?» – спросила меня учительница. «Это мой отец, – говорю, – а Матрена – это баба, к которой он ходит». – «Так он ее не любит?» – «Не любит, а ходит, так, от нечего делать». – «Ты мал, ты еще ребенок рассуждать так». – «Нет, – говорю, – не мал, я все понимаю, я их разведу и вас с ним сведу». Как сказал это, моя учительница поглядела на меня испуганно, покачала головой и рассмеялась: «Так я же замужем, дурачок». Вот в какую пору я написал стихи. А так я ведь никаких планов не имею и поэтом быть не собираюсь. Что это за занятие – писать стишки? Глупость, чепуха какая-то. Люди нормально говорят, а ты стишками с римфочкой. У меня полное отвращение к стихам. Пойми это раз и навсегда. Я знаю, зачем ты пришел. Ты пришел повздыхать над сладкозвучием. Эта рифмочка богата, эта бедна, а вот это ассонанс – так или не так?

Лукахин усмехнулся и пожал плечами. Он был моложе Сопунова на десяток годов и так мало еще знал, что готов был слушать капитана всю ночь.

– А все-таки пишете, – заметил Лукахин, ожидая после замечания новую вспышку рассказа.

– Так отчего я пишу? От тоски и от неопределенности времени. Война. Все рубится, ломается, выть охота. Стишки эти – вытье. Разве не так?

С нечеловеческим упорством,

Страшнее боя, злобы злей

Он шел и шел, немой и черствый,

Через тела своих друзей.

Видишь, какой он, человек-то войны. Зверь зверем.

– А песня, которую я на твои стихи придумал? – спросил Лукахин.

– Это ложь и вытье, – резко ответил Сопунов. – Ты что, в самом деле веришь, что эти «ах», «без слез», «мечты» – состояние моей натуры? Это ложь моя. Я не о том думал. Я мучился тем, хватит ли до вечера мин, как вырвать быстрей из ремонта ЗИС, как получить точные данные артразведки, как сохранить все расчеты и все стволы, как укрыть их на огневой, как пострашнее, покровавее накрыть противника огоньком. А это, – Сопунов схватил со стола полевую книжку, – вытье, это я завыл в ровике на НП, разинул глаза и рот, увидел белые облака и завыл, вот и все. Твоя песня и мои стишонки – это результат расслабленности. Вот как бы с парашютом ты пал на землю. Живой, цел, опасность миновала, ты рад расплакаться, вспомнить милую – «ах, ах» экая мягкость на сердце. Вот и родится в такой миг дрянь.

– А вы, капитан, побледнели, когда я кончил петь. Отчего? – спросил Лукахин.

– Я?! – заорал Сопунов. – Да ты что, лейтенант, мелешь?! Да если и было такое со мной, то опять от лжи.

– Вы мне нравитесь, капитан, – неожиданно сказал Лукахин и, крепко пожав руку хозяину землянки, вышел. В накинутой на плечи шинели за ним вышел и Сопунов.

– Ты не разобиделся на меня? – спросил он Лукахина. – Ты разом встал и вышел.

– Я же сказал – нравитесь, – сказал Лукахин. – Я не верю в эту вашу ложь. Ложь не в том. Она в том, что вы лжете о себе. Плохо лжете. Выдаете себя с головой.

Лукахин сбежал от землянки под горку и, согнув спину, пошагал к себе. В полудороге его нагнал Сопунов и, потеснив на тропинке, пошел рядом.

– Вернулся уже, а потом попер тебя догонять. Чувствую, не усилил, не подчеркнул главное. Ну, скажи, к чему этот балаган с самодеятельностью? – повысил голос Сопунов. – Дай ребятам выспаться, накопить мяса. Чего нам еще надо? Шагистику – надо, политику – надо. Я из всей затеи этой оставил бы насмешку. Поиздеваться над врагом – это стоит. Эта вот штука. «Все хорошо», это издевка, это надо, это пойдет. Я к ней злых слов подсочиню. Ну, ложки – тоже пойдут, а песни, стишки – это ложь в нашем грубом солдатском положении. Какая там дума о любви, когда здесь ты выжил, а там скосят. Думать надо, как обвести, обхитрить противника, переиграть его, сюда мозги направлять надо. В этом верховная цель. На днях я прочел и поморщился: «Сирень моя, любовь моя сияет и не вянет». Снаряды, гильзы, бомбежка, словом, горячая передовая, а поэт тащит туда сирень, вот она цветет, вот она вливает сладость, о любви заставляет думать, какая ложь несусветная! О любви ли думать в ту пору? Как сам поэт не почувствует, что лжет? Порох пахнет сильнее сирени. И до чего дошли поэты – воспевают, поэтизируют пулю, бомбу. Спросите солдата, что он в душе несет об этой пуле и бомбе – песню или ужас? Или смерть – такая уж романтика, словно не в землю холодную кладут, а в небо к ангелам отсылают. Умирай, братва, ах, как хорошо лежать с каской на груди, обвернутому грязной плащ-палаткой! Ты о чем каждодневно думаешь?

– И петь хочу и жить хочу тоже.

– Не «тоже», а все тут. Ты повесил над топчаном сумку Лямина и думаешь, что вот я о человеке память храню, что в сердце моем он жив и с тобой песни поет. Нет, в сути-то не об этом он напоминает, а говорит, что и с тобой может это случиться. А вдруг