Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Это наказанье с вами, ребята. Будто без бабы этой и жить нельзя, – с насмешливой досадой сказал Ивкин. – Вы бы, как я, пораньше баиньки ложились. Отсыпались бы, скоро позовут. Там спать некогда.

– Скажи мне: сто верст отсюда тебя зазноба ждет, я бы за ночь одну слетал, – сказал Катков.

– Не слетал бы и за пятьдесят, – подначивал Ивкин.

– Клянусь, слетал бы. Машину бы у начтеха выпросил.

– За тридцать километров – поверю. Сам бегал за столько. На Ангаре сено на островах косят. А отец жаден был. Ему тайгу давай, там пырей выше головы. Кошу, а у самого сердце поднывает, как бы на острова сбегать и девчонку повидать. А двадцать километров до реки, да на лодке потом, да по протокам, как раз к полночи доберешься, когда и вечорке конец, и отцы девок своих по шалашам разгоняют. Проберешься в шалаш к ней, а она брыкается, не пускает. Силком поцелуешь. Вот и вся встреча. Гляди, и зорька зачинается. Из лодки крикнешь с отчаяния: «Прощай, не скучай, может, ворочуся» – и рвешь воду, аж весла гудят. А потом на Карьку, и пошел! Карьку в кусты, сам в шалаш и, как мертвый, заснешь.

Отец разбудит и на коня показывает: «Гляди, Карька и ночью купается». – «От комарья, тятя», – говорю.

– Ты, батя, выходит, сибиряк? – спросил Катков.

– Чалдон. Разве по карточке не видно? У нас, у чалдонов, скулы остры, глаза узки, щеки плоски, а носа нет, все «лиса». У нас все перемешалось с бурятами. Братскими называют нас, то есть бурятскими. Приезжайте-ка к нам на базар, русского-то почти и не встретите, все метисы, как я. Бурят чалдону по-русски шпарит, чалдон буряту по-бурятски. Лаются только одинаково. Ох, и велик чалдон ругаться, ровно школу специальную проходит.

– Ну, батя, заливать! – подал голос Лукахин. – Никуда не ходи, только слушай твои байки.

– Хочешь, и о тебе скажу? – добрался Ивкин и до Лукахина, и хоть было темно, все знали, что Ивкин улыбается. – Тебе, верно, не надо ходить в хозроту. Я, чалдон, страшен, а ты, брат, лише меня. Губы толсты, нос курнос, ноги как жерди, бабы таких не любят. Катков – это мужик-масло, а посему и на девок везуч. А тебе лучше сидеть в землянке да сказки мои слушать.

– Не язык, а рашпиль у тебя, старик, – пробурчал Лукахин.

– Не сердись, а давай-ка со мной под баян комедию разыгрывать. Два бравых молодца, мы дадим с тобой дрозда. Завтра репетиция. Приходи-ка.

– Слушайте, Ивкин, вы бы песню какую исполнили, – посоветовал Лукахин.

– Ты, ты, ты. Ты меня на ты, Лукахин. Надо бы, надо к Новому году что-нибудь сгоношить. А я всегда без репетиции, она меня портит. У меня все разом, живенько. Мне крикнут: «Ивкин, давай свой номер», и Ивкин всегда готов.

14

Разделся Ивкин и дров подбросил в печь и уж коптилку взял в руки, чтобы погасить, как в дверь постучался Сопунов с какой-то троекратной нетерпеливостью покрякивая за дверями. А вошел и схватил в охапку Лукахина, открывавшего ему дверь, и радостно объявил:

– Житомир наши взяли!

– И Гуменку, стало быть, освободили! – вскочил с топчана Катков. – Я родился в Гуменке.

– Что Гуменка, что Гуменка? Тебе о городе говорят. Это же город! Ты понимаешь, что это такое?! – прокричал Сопунов.

– Гуменка! Она ведь рядом с Житомиром. Моя Гуменка! – проговорил дрожащим голосом Катков, и даже в свете коптилки было заметно, как побледнело его лицо, он засуетился, засобирался, будто непременно сейчас надо было ему быть в Гуменке. Не слыша Сопунова, он надернул шинель, нахлобучил шапку и выбежал.

– Это здорово! – как бы для себя сказал Лукахин. – Житомир – это хорошо.

Спать Лукахину расхотелось. Он вслед за Катковым вышел из душной, тесной, провонявшей портянками землянки и пошагал по мягкому, нескрипящему снегу, как ему казалось, по тишине, потому что во всем полку и что было дальше, все молчало, все спокойно спало. Сосны тянулись вершинами к звездам и тихо с ними перешептывались. И вчера было тихо, и несколько недель – все тишина с будничными заботами – и взят город. Ему казались не ко времени тихими и необычными эти недели, и чувствовалась виноватость за покой и желанность его. Позади бои, будут и впереди они, а тут как с неба упал кусок мира, затем, чтобы сказать: «Вот какой этот желанный мир, полюбуйтесь им, оцените его».

Лукахин, забывшись, миновал освещенное оконце Водоливова, прошел мимо притихших землянок, удаляясь по едва видимой тропинке в лес, дотрагиваясь и шевеля тишину полами распахнутой шинели, и вдруг услышал:

– Это ты, что ли, Лукахин?

Подошел Катков и, вынув руки из рукавов, потряс за плечи Лукахина.

– Значит, Гуменка наша. Да, – протянул он. – А мать в Сибири. Узнает и засобирается. Надо написать, чтобы возвращалась. Или обождать, Лукахин?

– Конечно, обождать надо, – сказал Лукахин.

– Я напишу ей, чтобы погодила, но разве удержишь? Гуменка! Это родина моя, Лукахин. Красавица Гуменка! По радио передавали: «Житомир бомбят». И Гуменку бомбили, значит. Ну, шагай, куда пошел. Тебе не понять. Ты ведь горьковский.

Катков легонько подтолкнул Лукахина и пошагал к землянке.

«Гляди, как радуется человек, – подумал Лукахин. – Гляди, он может радоваться. Гляди ты: «тебе не понять». Да, он, Лукахин, понимает, что такое для него Красная Поляна, и Гуменку ему так не понять. Но ведь земля-то вся из красных полян и из гуменок – из тысяч тысяч. И перед Лукахиным пошла кругами расширяться земля, ушла далеко за пределы ныне спокойного Брянского леса, и послышалось ему, как гремит, охает, стонет земля, горят города и села, тянутся по полям ее толпы обездоленных. Его невольно относило в недавнее прошлое, в миновавшее огненное лето, из всех ужасов, смертей, несчастий и бед выросла перед ним картина, которая резче других определяла главное право войны – право на жестокость.

Был жаркий полдень августа. От орудий и от ЗИСов, от карабинов и ПТР источался, отвеивался жар. Шеи и лица солдат, сидящих в кузовах и сонно озирающих улицу поселка, покрывал грязный пот, мокрые гимнастерки почернели, шло наступление, и через поселок двигалась бесконечная вереница машин, танков, тягачей, пеших солдат, орудий, «катюш», санитарных фордиков, командирских «виллисов», все тянулось вперед по узкой улице, силясь обгонять и застопориваясь. Угол выступавшего дома круто поворачивал улочку, и весь серый и ленивый поток сгущался тут, ширился и замедлялся. Из дома сквозь скрип, лязганье железа, фырчание моторов, придавленные жарой окрики и команды послышался стон, стон все усиливался и переходил