Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Утром в землянку вошел Ивкин, лейтенант из пополнения, тот новичок, который взял охотно режиссерские заботы в самодеятельности. Он откозырял, за руки поздоровался и, положив свой вешмешок на пустующий топчан, представился:

– Ивкин. Служить буду с вами в одной батарее.

– Откуда, отец? – с нескрываемой иронией и с подчеркиванием слова «отец» поинтересовался Катков.

– Из госпиталя к вам, – ответил лейтенант.

– Поди не прямо, поди в резерве поболтался?

– Побывал и там, но мало, почти что и не был, – ответил легко и певуче лейтенант.

Ивкин был тяжел в плечах, не тороплив, не высок ростом и присадист. Неспешно, по-хозяйски внимательно оглядел он углы землянки и сел на топчан, опустив на колени тугие, словно отекшие, руки.

– Это, значит, мой топчанок? – погладил он доски.

– Ваш, – сказал Лукахин.

– А сумочку эту убрать можно?

– Сумка эта погибшего товарища.

– Ага. Ну, пускай висит. Она не помешает. Я для своей рядом гвоздик присобачу. А земляночку вы славную сгрохали. Долго жить собрались?

– Поживем, сколько позволят. А вы, старина, в училище учились? – спросил Катков.

Лейтенант хмыкнул себе под нос и задержал взгляд узких смеющихся глаз на Каткове, снимая шапку и обнажая редкие смятые волосы и длинную проплешину.

– Учился, брат, учился, – сказал он. – Я, брат, такое училище кончил! Ай да ну! С самого первого дня у нее учусь, у войны, а начал с солдата.

– К концу-то войны так вы и до генерала дотянете, – засмеялся Катков, поправляя на груди портупею и расправляя шинель под ремнем.

– Такую задачу поставил, правильно вы поняли меня, – согласился лейтенант. – Я ведь все рода войск прошел и даже в похоронной, хе-хе, команде побывал, по ранению, правда. А в минометчики другой раз попал. Как же я не могу быть генералом?

– И в похоронной был? – нудил Катков.

– Да, и в ней. Давай, говорят, Ивкин, командуй этим делом, пока не воскрес полностью.

– Вот это повоевал, – смеялся Катков.

– Черт те, не знаю, как здорово ко мне чины и должности разные лезли, – входил в иронический тон лейтенант, понимая, как надо разговаривать с Катковым. – Пробыл на войне каких-то два месяца, и мне капитан говорит: «Нашивай, Ивкин, лычки младшего сержанта». Я говорю: «Что мне младшего, давай прямо старшину». И дал, поглядел вот так на меня, видит бравый какой, и дал. «Бери, – говорит, – Ивкин, бери, нашивай старшину». А потом на другом фронте я смекнул: коли так легко продвигаться вперед, я командира своего на таран взял. «Давай, – говорю, – капитан, мне младшего лейтенанта, сама война звезды нашила на ребрах и на спине». А он мне выпалил: «Бери лейтенанта, а там, – говорит, – как придешь в минометный полк, попроси, – говорит, – бравого лейтенанта из четвертой батареи, а то и за загрудки его тряхни: «Давай капитана!» – вскрикнул Ивкин, поднялся с топчана и потряс за плечи Каткова.

Лукахин, дивясь, оглядел Ивкина, неожиданно захохотал и ушел к взводу. В потемках он вернулся и застал в землянке одного Ивкина. Тот тоже весь день пробыл с солдатами и, видимо, был ими доволен, блаженно улыбался, и поглаживал себя по лысине, как бы похваливал. Он подмигнул Лукахину и кивнул под топчан, где стоял баян:

– Полковой?

– Мой, – ответил Лукахин.

– Сыграй, браток, «Подгорную».

– Что за «Подгорная»?

– Это у нас улица в городе есть.

Ты, Подгорна, ты, Подгорна,

Широкая улица, —

спел Ивкин, перебирая пальцами, будто у него в руках была гармонь.

– Время нужно, подобрать, – сказал Лукахин.

– Тогда «Скакал казак через долину».

Лукахин заиграл, а Ивкин пересел со своего топчана на лукахинский, глядел на скорое мелькание пальцев и улыбался, затем надулся, стал печальным и запел не басом, как говорил, а тонко, будто другой человек подсел. Ивкин знал меру голоса, не перешибал, даже сам прятался в звуках баяна, а Лукахин слушал его, кивал, поощряя, и ловил тонкий дрожащий голос, глядел на певца, преобразившегося, похорошевшего, закачавшего печально головой, когда казак его напрасно устремился к любимой и зря мучил коня, едва слышно пропел про измену и замолчал, и целый куплет Лукахин проиграл без песни. Движением руки певец просил замедлить игру и с тоской и отчаянием поведал, как повернул казак коня, за смертью своей поскакал в чистое поле, разлюбленный.

– Вот как славно мы с тобой попели, лейтенант, – выдохнул Ивкин, – вот это музыка! Не хуже балалайки.

– Вы и на балалайке играете? – спросил Лукахин.

– Балалаечка гудит, пойду миленочка будить. С мальчишек на ней играю. Я дороже балалайки инструмента не знаю.

– А ложки?

– Ну, ложки – так, забава, баловство, веселье. Ну и хороша же у меня балалаечка. И любил же я ее. Оставил дома на гвоздике и жене наказал – никому до самого меня. Я ведь и за балалайку премию раз получил.

– Вы и с балалайкой в самодеятельности участвовали?

– Да нет, какое там. А может, и так: само делалось, никто не помогал. Я, брат, частушек знал уйму и поспорил раз, что пройду от села до села, беспрерывно буду играть на балалайке и петь частушки. Ни одной не повторю, все новые. Только промежуток малый дай для «О-ля-ле-ля». Пока лелелькаю – частушку вспомню. «Тораторок у меня сорок» – с этой начал, и пошла частушка частушку выталкивать. Сперва сорок частушек на «я» – «Я косила, косила, литовку в воду бросила». Потом частушки на «ты». «Ты подруга-изъядуга, не люби моего друга». Дальше пошли на «миленок», на «мамоньку». «Мамонька ругается, куда платки деваются». Девчонка, с которой поспорил, возлюбила меня за песни, должно быть. Вот и захотела послушать, кило конфет не пожалела, во какая премия. Я их, частушек, сорок сороков знал в молодости.

В этот час, необычно рано, вернулся Катков. Он лихо сбросил шапку, снял шинель и закурил. Лейтенант молча разувался, развешивал портянки, и когда лег, его спросил Ивкин:

– Что-то молчком?

– Сорвалось, старина, – ответил Катков.

– Как сорвалось?

– Попросили удалиться. Дежурный по БАО попросил. Вы, говорят, ребята, нарушаете режим. Вот некультура! Лейтенант лейтенанта удаляет. Ну, чем мы помешали? Я только успел приглядеться: на койке, на втором ярусе, девчонка остроглазая сидит. «Как, – говорю, – звать тебя, милаха?» «Аллочка», – говорит, так сразу и отозвалась, так ей охота познакомиться. «Саша, – говорю, – пойдем на улочку». Она как спрыгнет, как схватит шинельку. У крылечка я успел поцеловать ее, и тут дежурный: «Вас, – говорит, – к нам в БАО табуны ходят, отбиваться нет сил. Драки, – говорит, – устраиваете. Это беда, – говорит, – служить в БАО, командовать женщинами».