Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Оттого ты на войну и ложки прихватил и за самодеятельность ухватился, а надо учиться ползать «по-пластунски», бегать, зарываться, стрелять по-снайперски. Все остальное – ложь и притворство.

– А жить-то когда? – засмеялся Ивкин.

– Сейчас мы из жизни вычеркнуты. Мы механизмы войны и только.

– А я и тут жить хочу, радоваться хочу, анекдотец услышать, песню новую, сплясать, поспорить вот так. А если подвернулась какая, поцеловал бы, ей-богу. Охота, черт те, любить. Только вон же смотры, комиссии пошли. Сшевельнут нас скоро. Не допоем, не допляшем, самодеятельности не увидим.

– Ну и прет из тебя жизнь, – удивлялся, сдаваясь, Сопу нов. – Как это здорово у тебя. Мо-ло-дец! Ты обгорел, заквасился в войне. Тебя хватит надолго.

16

Когда ушел Сопунов, Ивкин кивнул на дверь:

– Нездоровый человек. Какой-то растрепанный. Говорит так, вроде бы с собой разговаривает, себя убеждает.

– Он хороший, а грубый и жестокий поневоле, – сказал Лукахин, гася коптилку. Он не вмешивался в разговор, но в душе не во всем соглашался с Ивкиным. Не то, не одна жалость к погибшим тревожит, тревожит невосполнимо потерянное, как если бы не быть Пушкину и Чайковскому, не открыть новый закон физики, новую звезду, потерять чьи-то радости, любовь. Что значит умереть Лукахину? Он, как все тут молодые, весь в будущем. Каждый шаг ступается со словом «буду». Куда ни шагни – все ново, все впервые, и какая бесконечная цепь радостных, трудных встреч, ожиданий доброго и прекрасного. Он желает этих встреч, он готовит себя к ним и там, впереди, он будет чище, сильнее, человечнее, если удастся жить и сберечь вечное, тревожное в человеке «буду, буду, буду».

Но он и завидовал Ивкину, его спокойствию, мудрому желанию радоваться жизни невыносимой, если ее обойти нельзя.

Лукахин прислушивался к мерному и легкому дыханию Ивкина, изголовья их сходились, слышал его густой неистребимый запах пота, помнил его домашним, утренним, уютным, одетым в белые ручной вязки носки, в заячью душегрейку, бог знает где и как добытую. Вспомнилась просвечивающая аккуратно запрятанная в волосах лысина, и казалось, что Лукахин и Катков – его сыновья и что вот-вот забегут, зашумят его внуки, запахнет щами и молоком. Ивкин поднимется с постели на локте и шикнет: «Кыш вы, раноставы, а вот я вас сейчас надоедных». Проще как-то стало с этим стариком-лейтенантом. И Катков стал при нем мягче и добрее. Лукахин ждал на место Лямина веселого, молоденького лейтенанта, каким был сам Лямин, и смутился, увидев Ивкина, а ведь Ивкин-то и нужен был. Он вроде тот же Павлик, только постарел и стал им отцом. Если бы было дома, они пошли бы с Ивкиным петли на зайцев ставить или рыбу в озере ловить. Такое далекое и неосуществимое желание заставило Лукахина улыбнуться, сладко потянуться, уронить голову за изголовье, отстраняя как бы назавтра, про запас, хорошие размышления, и заснуть.

Сквозь первый сон, при полете в забытье, Лукахин услышал:

– Лейтенант, а, товарищ лейтенант. В наряд вас.

Его шевелил за плечи посыльный и тихо, чтобы не потревожить остальных, говорил:

– С двумя отделениями в клуб.

– В клуб? – спросил Лукахин, окончательно просыпаясь. – Зачем же в клуб?

– Гости приехали. На Новый год. Надо постель им в клуб перетаскать.

Старшина Савенко, разбуженный Лукахиным, нарочито медлительно, заспанными глазами пошарил по бумажке, поставил на ней кавычки и предложил расписаться.

– Ты подумай, сколько привалило. Это прямо фарт. Ты пригляди-ка для меня красавицу, – добавил старшина и поманил лейтенанта в дальний угол, к фляге со спиртом. Жестяной кружкой он черпнул из нее, разбавил водой из котелка и сунул в руки Лукахину.

– Выпей хоть раз-то. Такое событие.

В каптерке у старшины Лукахин с Сопуновым бывал раза два. Но от угощения отказывался. А Сопунов, выпив, ждал добавки, уставившись в оболевшие безресничные глаза старшины, всегда казавшиеся сырыми и пьяными.

– Повезло тебе в службе, Савенко, – говорил ему Сопунов, и Савенко таял, так это было угадано в точку, так это размягчало и даже бросало в румянец.

– Повезло, так точно, товарищ капитан, – бодро подтверждал Савенко.

– Не пора ли пострелять? – продолжал Сопунов. – Заряжающий из тебя хороший бы получился.

– Так точно. Заряжающий или стреляющий, – лебезя, подхватывал старшина.

– Я говорю – заряжающий, – подчеркивал Сопунов. – С пудовенькими минами тебе поиграть надо. Засиделся, застоялся ты здесь. Чего глаза юлишь?

– Я не юлю, товарищ капитан. Я вам еще почерпну и компотиком разбавлю.

– Вот и вижу, что юлишь. Ладно. Увижу еще пьяного, так прямо в расчет.

– А вот и не увидите, товарищ капитан.

– Черт с тобой, – прощался с ним Сопунов и уходил.

Но с комбатами и взводными Савенко желал стоять на равных и в добрых отношениях быть с ними, и если случалось отказать в ста граммах, то делал это убедительно, просил заглянуть во флягу и дальше фляги в темноту землянки заглянуть, за ворох телогреек, шинелей, кусков портяночной байки и прочего снаряжения.

Этот раз от спирта Лукахин не отказался потому что чувствовал наступающую радость. Слегка хмелен, он весело распоряжался солдатами, которые тоже были рады гостям. Тусклые лампы плохо освещали приехавших. Сидели гости вдоль стен на скамейках, слышался тихий говорок утомленных дорогой женщин. Как бы подрастая, ходил перед ними замполит Степочкин и, как увидел солдат с шинелями и плащ-палатками, сказал бодренько:

– Ага! Давайте все это на сцену. Будет у вас вроде женского общежития. А мужчин ваших в землянки.

– Дневальными их поставьте, – посоветовала девушка и рассмеялась звонко, и солдаты, и Лукахин не удержались от смеха.

– Найдем и своих. Кем-кем, а дневальными мы богаты, – заметил Лукахин.

– Вот-вот, лейтенант, – начальственно и с прищуром оглядел Степочкин Лукахина. – Сам себя не назначь. Знаю тебя, баяниста.

– Баяниста? – певуче спросила та же девушка. – Так мы и спать не будем. – И, показалось Лукахину, оглядела его высокую фигуру.

С возбужденно-радостным настроением поднялся утром Лукахин. На столе парила чашка горячей воды. В приткнутый к окну квадратик зеркала пялился Катков, сбривая сизую щетку бороды. Старик Ивкин чистил сапоги им же изобретенной смесью, в которой, по его словам, не было только сметаны. От клуба репродуктор доносил звуки вальсов. Лукахин погляделся в зеркало, не заметнее ли стал пушок на губе и не надо ли его сбрить, но его намерение угадал Ивкин и сказал:

– Набреешься еще, погоди.

Лукахин махнул рукой.

– Сойдет!

Кто бы ни приходил в землянку – старшина батареи, посыльный, их артельный ординарец, – все приносили новенькое о гостях, все знали, что приехало тридцать женщин и двое мужчин, какой их возраст и даже как звать. Чаще других произносилось имя