Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

и притопывая в его сторону, увлекая играть и маня его за собой, обешая что-то радостное, что должно непременно произойти сегодня после самодеятельности. И когда, устав, она села рядом с Катковым и тот положил ей на плечо руку, все равно, думал Лукахин, это так, это ничего не значит, а будет она с ним.

Весь день его поднимали и тревожно возносили решительность и молодая вера в себя.

17

Зал шумел, сцена кряхтела и вздрагивала. Лампочки подмигивали, питаемые слабой силой движка, который неутомимо постукивал за стеной, напоминая о Новом годе. Занавес из плащ-палаток вздрагивал перед самым носом майора Водоливова. Движок отдавал сцене всю силу, и, как раздвинулся занавес, свет хлынул в сумеречный зал, освещая возбужденные лица, поджигая серебро пуговиц и звезд.

Помещение заполнялось запахом крепких мужских тел, и к началу представления воздух так был густ, что хоть вешай топор. Как водится, начали с хора. Две шеренги солдат грянули: «Вставай, страна огромная», грянули весело, зычно, рассыпанно и торжественно. Потом хористы сбежали в зал и рассеялись. Ухмыляясь, зрители ждали еще чего-то и глядели затаенно на пустую сцену. И вот, важно вышагивая, самодовольно улыбаясь, поправляя на лбу вульгарный косячок волос, вышел на сцену Адольф Гитлер, подбоченясь, присел на стул и уставился в зал затем, чтобы его лучше разглядели.

– Похож, черт те, похож, – кто-то тихо проговорил в зале и хихикнул.

За Гитлером на сцену выскочил генерал, увешанный крестами и наряженный в высокотулью фуражку. Он вытянул правую руку и откачнулся назад, чуть не опрокидываясь. Генерал дрожал и пучил глаза, шевелил губами и не мог произнести ни одного слова.

– С ума генерал-то спятил, – заметил кто-то в зале.

В хохоте никто не расслышал первых слов, лишь видели, как высокомерно повернулся Гитлер, и черный клин волос закрыл ему глаз. Генерал щелкнул каблуками, взвинтился весь, став выше и тоньше, и обрел дар речи:

Хайль! Дорогой мой и преславный фюрер!

Я доложить хотел бы вам скорей…

Но Гитлер как бы только и заметил генерала и высоко поднял левую бровь, восклицая:

А! Генерал! С какого фронта!

С востока! Гм… Ну, как дела?

Генерал вытянулся, подмигнул в зал и, отдувая губы, докладывал:

Восток несет нам радости пока…

За исключеньем пустяка:

Так. Ерунда. Шоссе размыло.

Машине кузов своротило.

А в остальном, божественный мой фюрер,

Все хорошо! Все хорошо!

На лице Гитлера обозначилась досада.

Машина! Чья? Вы, генерал, не скройте,

Прошу, присядьте, расскажите мне.

Видать, ужасно выглядят дороги

В паршивой этой, варварской стране.

Все разыгрываясь, генерал доложил, что в машине ехал «фон дер Труссе и отдал душу он Исусу» и что «генерал был слаб в терпенье, когда попали в окруженье».

Как? В окружении арийцы? —

проревел Гитлер и забегал по сцене, при этом сполз с головы парик со знаменитым коком на лбу, и открылась круглая стриженая голова солдата – и эта сцена заставила с минуту греметь зал. Генерал на сцене хохотал всех громче. Когда же, напялив на голову парик и чуть не плача, Гитлер затоптал и загневался бормоча, что «у русских наша Украина», генерал, переломившись и сдвинув на бок роскошную фуражку, начал отбивать настоящую русскую дробь и подпевать на частушечный лад лихую концовку водевиля:

Мы о фашизме песни пели —

В трубу фашисты полетели.

А в остальном, божественный мой фюрер,

Все хорошо! Все хорошо!

Гитлер вроде бы сошел с ума и дико скосил глаза, словно его хватил «кондрашка».

Зал рукоплескал. А Лукахин в дырку задернутого занавеса глядел на Катю и думал, что вот еще номер, другой – и он выйдет и будет петь для нее. Если он споет плохо, то виновницей будет она, если хорошо, то это она поможет ему и тем скажет, что и она думает о нем. Настроение его было так молодо, свежо и ново, что многое в себе он сейчас не понимал сам и удивлялся.

А на сцене трещали ложки Ивкина, слышалась его смешная басня про фюрера и гадалку.

Наконец Лукахин услышал свое имя и вышел с баяном на сцену, растерянный, бледный, высокий, и долго молчал, и все поняли, что так надо. Он запрокинул голову от волнения, от того, что не мог овладеть собой, а все думали, что так надо, и ждали терпеливо. Дрожащей рукой он отыскал клавиши баяна, растянул его, фальшивя; песню запел перехваченным голосом, забавно высвистнув, и в зале засмеялись, решив, что замыслено веселое, смешное выступление, какие слышали сейчас. И страдание и печаль на лице исполнителя – тоже для смеха. Так мучительно выходил Лукахин на стежку своей песни.

Я шел вдвоем с тобой, и было грустно мне.

Я говорил тебе: «пора расстаться»,

Не мог я взять с собой

В жестокий страшный бой…

Лукахин пел и глядел в зал на Катю, заметив, что она приподнялась на скамье, прислушиваясь. Что было бы с ним, усмехнись она, повернись, зашепчи с подругой, он убежал бы со сцены, но она глядела на него, и страдание и печаль отуманили ее лицо.

«Надо и любить и надо фашистов бить», – пелось в песне, и это должно быть главным.

Пускай же Брянский лес

Одной тоской со мной

Шумит и стонет.

Лукахин откинул волосы кивком, улыбнулся и ушел со сцены.

Катя вскочила с места и захлопала ладошками, прося повторить песню, но Лукахин уже был на улице. «Какое-то наваждение находит на меня, – подумал он о себе. – Нервы расходились, словно кто поджигал изнутри, уж не заболел ли?» – посмеялся он над собой. Катя неотступно стояла перед глазами. Он к землянке уже своей подошел и подумал удивительно – куда он идет? – и, паруся шинелью, побежал назад.

Дверь клуба открылась и вышли две девушки.

– Куда он мог исчезнуть? – спросила одна.

– Придет. Ему же играть. Ах, и потанцевать охота! Лу-кахи-и-ин! Лейтенант Лукахин. – Это кричала Катя.

– Я – вот, – ответил он глуховатым голосом, выходя из-за угла.

– Лукахин! – обратилась Катя радостно и призывно. – Что же вы! Пойдемте поиграйте. Ну же! Скорее! – И она за руку потянула его к двери.

– Не надо туда. Обойдутся. Пойдемте, – торопливо и невнятно проговорил он.

– Что вы! Что вы, Лукахин.