Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

И по тому, как Водоливов оборвал длинный и сбивчивый рассказ, Лукахину было видно, что командир торопится, некогда Водоливову выспрашивать и пытать, некогда косить черный глаз и делать внушительные паузы ожидания. Жестко и нетерпеливо он потребовал:

– Из земли мне достань Каткова. Все подними, а найди. Вот так. Видишь, звонят. Кончилась передышка. Из земли, а найди Каткова. Не то другой глаз подкрашу.

Последнее было сказано для устрашения, лихо, люто сказано. Вовсе не таким был Водоливов. Или, может, сказал так потому, что перестал уважать Лукахина за его вчерашнюю плаксивую песенку, за баян и стихи, которые с этим спешным утром стали никому не нужными…

После, через три месяца, на Первом Украинском фронте, вспомнится Лукахину, как требовал Водоливов «из земли добыть» Каткова. И покажется там что-то зловещее, пророческое в этих словах, какая-то непременность, будто в другом, Гопычинском, лесу надо будет майору лечь в могилу не с кем-нибудь, а с Александром Катковым. Тогда они парламентерами пошли навстречу выбросившему белый флаг «европейскому сброду» – так окрестили батарейцы вояк из румын, венгров, итальянцев. Потом задавленные огнем наших батарей вояки побросали оружие и сдались в плен, и Лукахин прощупывал взглядом их вялую смиренную цепочку и решил почему-то, что стрелял в парламентеров этот, в стоптанных сапогах, широких бриджах, кожаной куртке, совсем не солдат, скорее бандит. Он отбрасывал рукой со лба длинные черные волосы и глядел в землю, боялся ли, презирал ли батарейцев, потом развязно, уставившись на Лукахина (или показалось, что на него), бросил ломаную русскую фразу: «Слюшай, дай закурьить».

Как пробка, Лукахин выскочил от Водоливова, взял расчет солдат и с ним пошел прежде всего на место уже отбывшего соседнего полка. Может, ночью Катков зашел к старшине Савенко, подгулял у него и теперь отсыпается в порожних землянках. Солдатские жилища темнели пустыми окнами и дверями. Все, что осталось в них, припорошено недавним снежком, а хозяева, отмечтав, отлюбив, отрадовавшись по случаю пришедшего к ним кусочка мира, мчатся на юг.

Каткова, конечно, здесь не нашли.

Но тут прибежал от майора солдат и доложил, что и Кати нет среди гостей.

– Ну хорошо, – облегченно вздохнул Лукахин, наверное, потому, что живым и невредимым увидел Каткова. Что делать Каткову в этих холодных землянках? Скорее всего, он в той деревеньке, куда ходил за стеклом. Тогда он говорил о какой-то одинокой старухе.

– Проверьте ноги, переобуйтесь получше, – обратился Лукахин к солдатам. – Десять километров будет. Кто не может, вернитесь назад.

Видно, всем последний раз хотелось прогуляться по Брянскому лесу, не вернулся никто, только перекрутили портянки, подтянули ремни и двинулись за широкошагим лейтенантом.

Было уже вовсе светло, когда они вышли к деревне, а лучше сказать – к единственному домику, утонувшему среди сугробов и натасканных заборин, досок, жердей. Снег прикрыл просторное вседеревенское пепелище. Одни воздымающиеся ротастые печи, огарки прясел, черные столбы да эта приземистая избенка. Как ее огонь обошел, хлеставший вокруг? За избой рубила дрова старуха.

– У тебя, бабуся, кто-нибудь ночевал? – спросил Лукахин.

Старуха оставила в жерди топор и подошла близко к солдатам, маленькая и сухонькая, вся полушубок да валенки, оглянулась на дом и зашикала таинственно.

– Пусть поспят. Вчера на печке лежу, сон уж вижу, а они стучат. Я думала, дочь из городу припозднилась, там она живет. А тут двое молодых, и он-то сразу и заявил: «Самогонки, бабка, давай, первача», будто я тем и промышляю. Ну, нашла я емя бутылочку, а он опеть: «Давай луковиц чесноку, капустки квашеной. Я за все расплачусь, две зарплаты отдам, у меня свадьба, бабуся». Ну, нашла им соленого огурца, яблочек моченых, ну, как он мне цельную гору денег дал, я и сальца подрезала, а он, радый-радехонек, кричит мне в самое ухо, будто я вовсе глуха: «Свадьба, свадьба, чуешь, бабуля! Ты будешь у нас и свахой, и сватьей, и матерью посаженой, всем будешь, какие только есть чины свадебные. И потому знай, я, гит, Саша, а она Катя. А теперь водицы дай, бабуля, видишь, какой я раскрашенный».

И она улыбается, да обнимает его, видно, все у них ране было обговорено, и, стало быть, сваха отпадает. Ну, как сели за стол, опеть ко мне: «Как это бывает, бабка, что тут надо, песню, что ли, какую свадебную». Мне, старой дурехе, так оне пондравились, да и он пристал и пристал ко мне с этой песней, я и махни рукой и запой им.

Старуха поводила сухонькими в полушубок спрятанными плечиками, глухо заклохтала, показывая, как она пела молодым, слабо затопала ногой, так вот она притопывала под песню свою, и засмеялась, качая в какой-то старческой умиленности головой, и опять, глянув на избенку, заговорила:

– Теперь, говорит, бабка, выпей сколь можешь с нами, да дай нам чистую простынку да и залезай с богом на печь. Не пожалела я, достала им большую льняную простыню, поди самого немецкого генерала, постельку им собрала, и на печь, а теперь вот там молодая с молодым, – радостно засмеялась старуха.

Лукахин тоже хохотнул и как-то весь передернулся, тихо в избу вошел, чтобы не разбудить, и долго глядел на спящих. Простыня простыней, но одеты были они одной шинелькой, по грудь одеты. Они спали, крепко обнявшись. Катя спрятала голову на груди Каткова и волосами светлыми шею, подбородок и нос его закрыла. Лукахин отвернулся к окну и сказал громко:

– Кончай, Катков. Кончай, если от полка отстать не хочешь. Кончай, говорю. – И бросил на кровать брюки и гимнастерку.

И всю дорогу назад Лукахин глядел на руку Каткова, которой сверху полы шинели обнял он Катю за талию. Как рука эта немо краснела, а в полудороге стала синей, а потом и белой, и как, шагая поперед солдат, Катков и Катя смеялись, растирали эту руку, схватывая с дороги легкий ночной снег.

Доложили Водоливову, и он сразу успокоился, похохотал громко и облегченно.

– Вот чадушко! Ладно, разберусь как-нибудь.

К вечеру уехали гости, а с ними и Катя. Скоро исчез из леса первый дивизион полка, остались холодные землянки и ненужные поленницы дров. Хлопотные сборы охватили и второй дивизион, и батарею Кубикова. Ивкин проявил свою хозяйственную сметливость. Он попросил подпятить к землянке машину и стал сбрасывать в кузов все, что может пригодиться на новом месте отдыха, а что будет этот отдых впереди, он был уверен. Полетели в кузов доски стола и топчанов, печь с трубой. Раму со множеством стеклышков он закутал в плащ-палатку и поместил в особо безопасное место.

– Все-все грузите, – советовал он и жителям других землянок. – Потом не