Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Я с ней. А ты шагай, шагай, шагай отсюда!

– Да ты что? Очумел, что ли? – засмеялся Катков и протянул Кате руку, но Лукахин резко отстранил ее.

– Бить буду, – спокойно сказал Катков.

– Бей! Ну, бей. Ну, пробуй! – навис над Катковым Лукахин, подбоченясь.

Подставив ногу, Катков ударил Лукахина в подбородок, и тот взмахнул руками, сломался и рухнул в снег.

– Вы что, товарищи! С ума сошли! Ну, пойдемте вместе. Ну, как же так! – заохала, закричала Катя. Тяжело поднявшись, к ней подошел Лукахин и попросил:

– Вот так, Катя. Прошу вас: стойте, глядите и ни звука, ни единого звука. Никакого ЧП. Этого не надо. Ясно? – И, сбросив шинель, пошел на Каткова. Каким-то коротким взмахом, без потуг и лишних движений Катков и этот раз сшиб Лукахина. Тот отлетел головой под сосенку, осыпавшись снегом, а Катков сказал:

– Хватит с тебя. Иди в землянку и переписывай песню.

Лукахин поднялся с корточек, провел рукой по разбитому лицу и опять пошел на Каткова: ему бы только вцепиться во что. И он шел, выставив вперед длинные руки, и тотчас пластом расстилался от веского удара, словно натыкался на чугунную тумбу. Но когда Катя сорвалась было бежать, резким, гневным, цепенящим окриком остановил ее:

– Не сметь! Знаете, что нам будет! Не сметь! – И, качаясь, быком шел на Каткова. Каким-то случаем ему удалось поймать полу катковской гимнастерки, и уж знал он, что из цепких пальцев ее не выпустит. Он еще раз повалился от удара, но, и Каткова уронил на себя, и, обнявшись, они катались на снегу. Длинные руки Лукахина, как плети, обхватили Каткова и давили его. Тот порывался ударить, но получались слабые толчки. И когда оба, уставшие, лежали, дыша друг другу в лицо, Лукахин попросил:

– Иди, Катков, домой. Иди. Не мешай. Обещаешь? Отпущу. Ты крепко сидишь, помни.

Некоторое время они порывались еще ударить друг друга или вырваться. Затем притихли на минуту.

– Обещаешь? – спросил Лукахин.

– Отпусти! – выругался Катков. – Да ну! Убери свои патлы!

Лукахин оттолкнул Каткова и сел, умывая лицо снегом и отряхивая его с рук.

– Гимнастерку, сволочь, в крови вывозил, – отпыхивался и бурчал Катков.

– Это цветы тебе от меня.

Они сидели еще минуту на снегу, отодвинувшись друг от друга, часто дыша, хватая снег и глотая его.

– А где она? – огляделся Лукахин.

– Верно. Где? – спохватился и Катков.

Поднявшись, они посовались между сосенок, но Кати и след простыл.

От парка строем шел караул. Разводящий на минуту остановился поглядел на лейтенантов и узнал своего, Каткова.

– Что с вами? Вас кто, лейтенант? Что же тут такое? – забеспокоился он.

– Ничего такого не случилось. Выполняй свое дело, сержант, – ответил Катков.

Они постояли еще немного, пока скрылся в ночи караул, и пошли друг за другом, прислушиваясь к фырканию машин, к ночному сдержанному говору в парке.

– У тебя есть спички? – буркнул, не глядя на Каткова, Лукахин.

– Спички скотине потребовались, – отгрызнулся Катков, гремя коробком. – Не куришь ведь?

– Надо прибраться. Осмотри меня, – глухим баском попросил Лукахин.

Они потратили несколько спичек, чтобы оглядеть лица, одежду, руки. У обоих гимнастерок не хватало пуговиц. Губы и нос Лукахина распухли. Лейтенанты поотмывали снегом пятна крови на одежде, поотряхнулись, пообдергались и пошли было в свою землянку. Но Катков резко повернулся и ушмыгнул в землянку Кубикова. «Спать не хочет в одной землянке», – подумал Лукахин. Не зажигая коптилки и прислушиваясь к храпу Ивкина, он разделся и лег. Завтра он поднимется раньше и к старшине Савенко уйдет, там пуговицы пришьет, завяжет тряпкой синяк и попросит стакан спирта.

Непьющий, он думал сейчас о спирте, потому что ожидал ночь дурную, сон бредовый, урывчатый, а, может, и вовсе не уснет, и утром, может, поправится стаканом, отчего смягчится скверное чувство от драки. Но что же, что же его не вовсе роняет, что его поддерживает? Да это, конечно, утешенное чувство ревности. Это новое, сильное, поднимающее мужское состояние, которое он сейчас открыл в себе, укрепило его. Он сходит утром к Савенко, это решено. Это будет через пять или шесть часов, и он может не спать, дьявол с ним и со сном. «А тот, ухарь-то, не захотел и спать в одной землянке», – подумалось вновь о Каткове, злорадно и мстительно. Нет у него синяков, но пуговиц тоже нет, хотя, хотя синяки тоже должны быть. Потом пришла и остановилась перед глазами Катя, и он почти явственно услышал шепот ее: «потом, потом, лейтенант», и в словах этих была надежда. Она жила в нем вместе с чувством ревности. Ну, хорошо, это все прояснится завтра после стакана спирта.

Заломило косицу. Лукахин приложил к ней ладонь и почуял сырость, кровь, конечно, и повернулся. На другом боку лежать стало легче, он наволок на голову гремучую жесткую плащ-палатку, надышал тепла и засопел ровно, длинно, успокоенно.

18

Утром растряс его за плечи Ивкин и спросил:

– Где Катков?

Лукахин помычал сонно и отвернулся к стенке и спал еще полчаса, когда шумно распахнулась дверь и, громко разговаривая, в нее вошли Кубиков и Ивкин.

– Ну, молодец! Ну, герой! Не ожидал! – глядел на Лукахина и удивлялся Кубиков, разглядывая помятое, припухшее лицо. – Он тебя украсил?

– Кто он? – спросил и Лукахин, кончиком пальцев притрагиваясь к лицу.

– Не валяй дурака, – попросил Кубиков. – Вы подрались вчера. Каткова ночью не было в расположении. И сейчас нет!

– Я не сторож над Катковым, – процедил Лукахин и хотел добавить что-то, но его прервал Кубиков.

– Сейчас же иди к Водоливову и доложи, как было.

– Ясно, – ответил Лукахин и стал одеваться.

Это какой же третий раз за земляночную Брянскую жизнь Лукахин шел к командиру полка? Первая встреча была короткой, было приказано сдать командование взводом управления полка. Видно, не понравился Водоливову Лукахин то ли молодостью, то ли нерасторопностью. В бою принял взвод, на передышке сдал. Вторая встреча была радостная, длительная и домашняя – о поездке за баяном. Это встреча была третьей. Водоливов был побрит, выглаженно одет, глядел более в пол, а взглядывал на него как-то из-под завернутых рожками полуседых плотных прядей волос. Торопливо и косолапо подошел к зазвеневшему телефону и все дакал, соглашался.

«Слушаюсь», «так точно», «будет сделано», «понял», – отвечал Водоливов, строго вытянувшись. И оттого что ему, старшему, при Лукахине пришлось вот так разговаривать, он зло и раздраженно спросил:

– Вижу, что явился. Так что стоишь, как пень! Да ты что, без языка, что ли?

– Ну, подрались, и все, – выдавил слова и виновато заморгал Лукахин.

– Что подрались,