Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

в раздиравший душу крик. В полутемной пустоте дома на фоне белой печи Лукахин увидел человека. Одной рукой он держался за железный столбик плиты, другой оперся в пол и, видимо, пытался подняться и не мог. Свежая рана на спине запеклась кровью. Солдаты его взвода и солдаты других взводов и других батарей, и сам Лукахин, проезжая, тупо взглядывали на раненого и отворачивались.

«Ведь этот солдат чей-то же есть», – думалось в оправдание Лукахину. Так думалось солдатам, сестре, большим и малым начальникам, и все понимали, что думали они так потому, что сами ехали навстречу неизвестности, и тем успокаивали свою совесть. Какая-то оглушенность жила в тебе: это война, она такая для всех, сегодня – тебя, завтра меня, и что значит смерть этого солдата или твоя смерть среди тысяч-то смертей? Будь тверд, этому учит война, не терзай, солдат, себя размышлениями, шагай своей дорогой. Он искал оправдания, и когда рыли огневые, и вели огонь, и оставляли там могилы, и когда зализывали раны в березовом лесу, тот чужой раненый поднимался из памяти, чтобы пошевелить совесть, но она молчала, а рассудок записывал: нет войны без ожесточения.

И вот упал кусок мира, и от жестокости потянуло к нежности, к тем скворечникам, которые Лукахин с матерью устраивал при школе. Будто по прежним лугам, полям и травам загулял он и шорохи и всякое движение ловил и смеялся над своей нежностью, наслаждался ею и в мыслях говорил своему сожителю по землянке: «Да, я интеллигент, Катков. Я им останусь, я не оскорблю, не нагрублю. Я по миру этому короткому понял, что не убила во мне война доброе зерно: я по-прежнему люблю музыку, стихи, все прекрасное. Я с гордостью заявляю о своих достоинствах и только тем слаб, что еще замечаю в себе их. Надо бы не замечать их, как не замечаешь, что у тебя две руки и две ноги».

Но чем же, чем же оправдать его жестокость, то равнодушие к умирающему солдату, чем оправдать жестокость Каткова, от которой он так медленно оттаивает?

15

Спор только разгорался, когда Лукахин вернулся в землянку. Сопунов сидел у печки, язвительно улыбался, заедаясь и вызывая Ивкина на откровение.

– Ну что, ну что прибавила твоему сердцу война? – обращался он с привизгом, со свойственной ему горячностью.

– Разом на это не ответишь, – мягко и вежливо отвечал Ивкин, помня, что перед ним командир дивизиона, которого он видел раз и к которому надо приглядеться, осмотреть, срисовать.

– А я хочу прямого и краткого ответа – что? – выпалил Сопунов.

– А вот ты когда-нибудь так много думал, как думаешь на войне? – спросил Ивкин, косо поглядывая на Сопунова: примет ли он простое обращение или как-нибудь отразит его?

– Думал, брат, думал, и раньше и сейчас, – принял норму отношений Сопунов, расположенный поспорить с этим немолодым, повидавшим жизнь лейтенантом. – Ну так что же из этого?

– Из думы родится все, – неторопливо и раздумчиво сказал Ивкин, и Сопунов насторожился в ожидании ответа, расстегнул шинель, сдвинул шапку на бок и оглядел лейтенантов.

– Вот ты, лейтенант Лукахин, ты тонкий, наблюдательный человек, ты много думаешь нынче?

– По-настоящему, я тут только и думать начал, – сказал Лукахин. – И напрягаюсь, и жду и страшусь, и боюсь, боюсь смерти.

Откровение Лукахина возбудило всех, и даже Катков, приостывший на морозе, подремывавший на топчане, повернулся и коротко заметил.

– Она на то не смотрит, боишься ты ее или не боишься, – сказал он.

– Надо в обнимку с ней ходить, подружиться, – добавил Ивкин и пропел: – Ну, Лукахин, если это думой называется, то плохо. Это и не дума, а некое состояние – я этого не понимаю. Не было такой болезни во мне, а с первого дня воюю.

Если признаться, живет во мне жалость, жалость жалит меня. Жалею время, потраченное зазря, жалею убитых и раненых, жалею сирот и вдов. Я имею привычку стишки простой речью излагать. Так вот что извлек из одного: война все отбирает у человека, и счастлив тот, кто убережет в себе человеческое и расскажет о том людям. Тут я с ним не согласился. Человек – везде, а на войне его надо втройне. Какую бездну ума, изворотливости, труда, мук, лихоты вызвала война. Да вот, я сам – пример. Я ране был лих и бесшабашен. Пил, бабничал, едва, слава богу, одна прибрала меня к рукам, ну, детеныша приобрели – с тем багажом и на войну пошел. Война из нищеты духа на ноги подняла. Отродясь я так не думал, как на войне, я первый раз тут плакал и зол бывал, как пес, и вежливый, и нежный. У смерти я жизнь полюбил и, коли бог поможет живым остаться, о, я много еще хороших дел наделаю. Так и помню себя – работать, как черт, буду, жить со сладостью буду. Старик, как видите, а жить долго собираюсь. Да, жалею время, но коли пришла война, развернись, человек.

– Ну и что ты надумал полезного, умного, каких городов настроил, каких садов за войну навыращивал? – спросил Сопунов.

– А я санный ход изобрел для миномета, – восторженно проговорил Ивкин, заворочавшись на топчане. – Вот! Не выходило из башки, что ломается и ломается колесный ход. А зима, а сугробы? Я говорю: на сани миномет. И взялся я мастерить сани, особые, с креплениями. И поставил свой миномет на сани. Из других полков и дивизий приезжали смотреть и перенимать. Как славно с них «к бою» и «отбой» делать. Как я думал, как я думал над этими санями, а как радовался потом!

– Ну, положим, так и я думаю, – соглашался Сопунов. – Но долга ли эта дума? Не набьет ли скоро оскомину? Это из твоего, Катков, взвода солдат думал, думал и пошел. Куда пошел? К бабе в деревню пошел, с постели подняли. К естественной жизни потянуло, отдушину в солдатской жизни поимел. А кто из нас не смотрит с отвращением на это затянувшееся скопление мужчин. Ведь сказал же поэт: «Как хорошо, что трепет губ, сиянье глаз, тепло постели, на перепутье, на бегу сном неизбежным прилетели». Сном называет жизнь-то потерянную.

– Не вечна эта жизнь, – твердил свое Ивкин. – Пройдет метелица, с умом-то возбужденным, с думами-то горячими вернемся, да такое наделаем! Война – беда народная, а беда человека мудрее делает. Я, черт те возьми, такой сон видел; летит наша Земля в черноте ночной, вся она насквозь светится, и свет тот не от Солнца, а от меня идет, от человека.

– Экий не ко времени фантазер!

– Ко времени! Зачем тогда и разум, зачем человек на Землю