Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

движения голоса заставляют встрепенуться, ополоснуться в звуке, загрустить, вспомнить о товарищах, могилы которых недалеко. Сердце полнится отвагой. Обыденное и прискучившее, в обмотках, в пятнах масла, в заношенности и пропотелости становится выстраданно-дорогим. Бог знает что делает с душой война, врубаясь в память, как смертное клеймо уйдет она с тобой в могилу.

– Черт те, хорошую ты песню спел, но не солдатскую, – сказал Степочкин Лукахину, – солдату веселую надо, а твоя о смертях да о стонах. Вредная песня, слабит, как касторка. Ты бы «Чалдонушку» у Сопунова в песню обработал.

– Так вас песня и не тронула? – спросил Лукахин.

– Приду лягу, все еще в ушах стоять будет твоя песня, Лукахин.

– Вот вам и не солдатская.

Лукахин все на Ивкина поглядывал. Уж очень понравилось ему, как тот на ложках играл. Как Ивкин подошел ближе, спросил его:

– Давно вы на этих ложках, лейтенант?

– С малости, – оживился Ивкин. – Ложечного стажа, считай, сорок лет будет.

– Хорошо вы, чисто на них работаете.

– Это еще не все, не все колены показал. Я с ними через голову перевернуться могу и иное что могу показать, только майор смущал, вдруг не понравится вольность такая? Я за них в областной смотр премию получил, шевиотовый костюм, а так разов тридцать со сцены выступал. Мне бы пару или трех человек, мы бы с ложками чудеса творили. Одному не то. А к тебе просьба, лейтенант: не части на баяне, и потише играй, ложку надо слышать. Вполуголос ладь, чтобы не забивать меня.

– Учту, – пообещал Лукахин и поинтересовался: – Где вы эти ложки взяли? Таких сейчас днем с огнем не достать. Новые и так разрисованные!

– О! Этим новым пятнадцать годов. Я их ой как берегу, хоть и дома пар пять лежат, своего времени дожидаются. Я на войну две пары прихватил. Настя моя рот разинула, как я попреж всего эти ложки в сумку положил. В тряпку их да веревочкой закрутил и думаю: «Будет, Серега, случай поиграть, неправда, будет такой час, когда я и там ложки развяжу». А до поры молчок, потому что ложка тут дефицитна. Вон как их прячут по карманам да по-за обмотками. Молчу, а на душе хорошо, потому что ложки те напоминают все смотры ранешные.

– Из дому привез! Это ведь надо же такое! – удивлялся Лукахин.

12

Чуть стемнело, Лукахин был уже у Сопунова, который держал перед собой комбата Митрохина и рычал на него за какие-то промахи. «Сто раз, сто раз твердить надо», – договаривал Сопунов вслед комбату и так взглянул на Лукахина, что тот вытянулся.

– Я не вовремя пришел? – спросил он.

– А когда мне время будет? – спросил и Сопунов. – Сейчас старшина притащится, потом начальник штаба, а там еще кто-нибудь и пошло на весь вечер. Говори, что тебе надо.

– Я и сам не знаю, что. Надо было вас увидеть.

– Книжку принес?

Лукахин достал из кармана полевую книжку и, расправив уголки, положил на стол. Тому и другому хотелось говорить о стихах, но они лениво кидали друг другу отрывочные замечания о Степочкине, которого оба поругивали за суетность, за сиюминутную доброту и панибратство, Лукахин письмо на столике увидел. «Паливая почта» прочитал на нем и спросил:

– От матери?

– Отец, – как лязгнул затвором, ответил Сопунов и все еще щурился и тяжко отпыхивался, торопливо куря, но и, заметил Лукахин, как-то мягко расслабились губы и в углах их обозначились устойчивые складки, сделавшие лицо приятным.

– На Карельском воюет, – потянулся к разговору Сопунов. – А дом заколочен. Вся моя родня – отец.

Сопунов покрутил ложкой, нетерпеливо покашлял и как-то призывно поглядел на Лукахина.

– И никого больше? – с интересом и с желанием заставить Сопунова разговориться спросил Лукахин.

– С двух моих годов одни. И стирал на меня и мыл меня сам. Никакую бабу не допускал до меня и привычку имел сказать: «Чужие руки холодны». Со мной таскался, как с кукленком. На покос, на рыбалку, на гулянку. И орал всем: «Во какой у меня лыцарь растет». С трех лет научил плавать. Под брюшко раза два попридержал, я почал руками, ногами бить – и поплыл.

В дверь кто-то легко постучал, Сопунов недовольно поморщился.

– Ты, старшина? Ну чего тебе?

– Подписать бы. Мыло вышло, – ответил старшина из-за двери.

– Иди, иди. Я занят. Потом. Иди, Савенко, – добродушно попросил Сопунов и заиграл пальцами по столу, выплывая памятью в русло рассказа. – Во отец! Кто про мать, а я отца одного помню. Грубо, по-мужски, но с любовью он меня обкатывал. Лупонцев тоже давал мне не раз – это тоже надо было. А знаешь чем стягал? Веником. Из коровятника. Силища-то, замах-то, страху-то, а он веником по тебе, вот как полотнищем мягко бьет и заднюху лишь подкрасит. Я потом спрашивал его, почему коровятником-то? «Иным чем зашибить бы мог», – говорит. У меня все детство и вся жизнь – отец. Как ни повернусь что ни делаю – отец тут. И не живет во мне других примеров, все отцово. И письма только от отца да к отцу.

– А в редакцию? – не удержался спросить Лукахин.

– Это казенное письмо, – помолчав, ответил он и так поглядел на Лукахина, словно погрозил тому. – Ты хочешь о стихах поговорить? Давай. Знаешь, в пятый класс ходил и учительница мне больно по душе пришлась, такая звонкоголосая и радостная. Во, думаю, если бы она мне матерью была. Сижу в классе, гляжу на нее и думаю – матерью бы, матерью ее. Задумываюсь и рисую, как она с отцом моим в доме хозяйничает, смеются, весело им так. А она хвать за ухо: «Чего оглох, чего очумел?» Вот, думаю, как славно, вот, думаю – это мать и есть, и не то чтобы обидеться, а даже хорошо мне стало, потому что и она вспыхнула, словно подожглась от моего уха. Она горит, ухо пылает, и так-то мы словно сблизились. Не было со мной такого ни разу, а тут понес в башке: это мать меня подрала за ухо, это не в классе, а дома за шалость она подрала. Как в коридор выбежали, я и крикни ей вслед: «Мама!» Вовсе не со зла, а крайне надо было произнести это слово. Душонка моя просила слово это крикнуть. Она меня за руку да в учительскую, там завопила, забегала. «Слушайте, что этот олух крикнул мне сейчас: «Мама!» Он еще улыбается Он еще смеется!» А другая, старенькая, учительница, бабуся этакая, спросила меня: «У тебя мама есть?» Я буркнул: «Не было» – «Ну вот и ясно, отчего он вас мамой назвал, у него, – говорит, –