Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

уж, когда жутко-холодное чувство сковывало Лукахина, оттого что они оголены и беззащитны перед немцами, потом уж передали из штаба отходить и им. С тяжелыми катушками на спине и с коробками аппаратов, согнувшись, скрылись в темноте связисты. За ними втроем, оставив позади разведчиков, вырывая из грязи сапоги, пошагали командиры и одолели уже пригорок, когда вдруг спохватился Лямин.

– Капитан! Ведь я бусоль забыл.

– Пошли кого из разведчиков, – приказал Кубиков.

Но пропустив мимо себя разведчиков, матерясь и бурча, Лямин повернулся и, широко расставляя ноги и досадно размахивая рукой, пошагал назад. Минуту он еще был виден и скоро растаял в темноте. Потом ракета еще раз выхватила его из мрака, уже подле чердака, и, лежа в грязи, Лукахин думал, что Лямин взял уже бусоль, накинул ремень на спину и вот уж побежал назад. Но на том месте, где Лукахин искал взглядом товарища, на миг распахнулась ночь. Делая с пригорка широкие прыжки, Лукахин метнулся в темноту, разгоряченный, проскочил то место и услышал позади стон. Лямин лежал лицом в грязи, покрытый взвихренной и осевшей на нем плащ-палаткой.

– Пашка! Ты слышишь? Пашка, отвечай! Пашка! – встав на колени, тряс Лукахин за плечи товарища и ждал стона, но стона не было, а была тяжелая плотная тишина и непривычный шум в голове Лукахина.

– Пашка! Эх, Пашка, Пашка, – повторял Лукахин, наваливая на себя товарища.

Широко ставя ноги и пошатываясь, он потащился назад. Из последних сил поднялся на пригорок, кто-то из связистов перенял с него раненого, Лукахин постоял, пошатываясь и дрожа, чувствуя на себе не мокрую одежду, а душащую, обволакивающую распаренную вату. Пистолет веригой давил на бедро. Лукахин оперся руками на повернутый на грудь автомат и потащился за комбатом, темное плавающее пятно которого все более размывалось в темноте. Его качнуло, и он завалился в ложбинку. На четвереньках попытался выкарабкаться из нее, но руки похилились, и он, как по маслу, скатился по грязи назад. «Ну вот, теперь мне не подняться», – подумал Лукахин и немощно стукнул кулаком по автомату. Невдалеке рыкнул танк, наверное, чужой. Скоро тут будут немцы, а он не сможет вытащить из-под себя автомат. Какое-то темное пятно приблизилось к нему, наклонилось, и он узнал в нем комбата.

– Ты чего? – прошептал тот и потрогал Лукахина носком сапога.

– Не могу, – едва выговорил Лукахин.

– Как не могу! Можешь! Какого черта! Можешь! – закричал на него Кубиков и пнул его в бок. Пнул и за воротник поволок, и Лукахин пополз, выкарабкался из ложбины, на пригорок заполз, а там помог ему комбат на ноги подняться. Как пьяный, переломился Лукахин на плечах маленького комбата, и так они тащились еще долго, и когда в сумраке завиделась своя батарея, дрожащим и глухим голосом запросил Лукахин:

– Прошу, комбат, никому. Ты дашь мне слово, комбат? Потом когда-нибудь. Посмейся потом.

– Не скажу, – пообещал Кубиков.

– Ну вот. Спасибо. Спасибо. А пнул? Зачем пнул? Ты что подумал?

– Когда лошадь бьют, в ней силы прибавляется, – ответил комбат, глядя не на Лукахина, а на солдат, которые, как ему подумалось, завершали отбой и ждали команды отправляться.

– Комбат! Вот он комбат! – бежал навстречу им и кричал Катков. – А мы все передумали…

– Зря думали, – перебил его Кубиков и присел на опорную плиту, а Лукахин растянулся на ящиках, сжав челюсти и сомкнув глаза. «Какая каша, какая размазня», – думал он о себе, ненавидя, с отвращением представляя свое вялое, рыхлое беспомощное тело.

Комбат отдышался, отсморкался, вытер пилоткой шею и лицо и скомандовал:

– Поехали!

Кубиков не разглядел, измученный, что ехать было нельзя, что дождь пролил глинистые склоны, слабо поросшие пыреем, и что они уже изрыты колесами машин, много раз пытавшихся да так и не выбравшихся на взлобок.

– Пробовали, – мрачно ответил Катков, и грязный маленький Кубиков устало поднял уроненную голову, поднял и оперся на локоть, вопрошающе уставившись на Каткова. Он понимал, что слабый от утомления и потому тонкий голос его может только испортить впечатление от взгляда, и ожидательно молчал.

– Может, по балке той выедем, – махнул Катков рукой вдоль распадка.

– К немцам в лапы? – с привизгом спросил Кубиков и выставил перед собой маленькую грязную руку, осудительно взвешивая на ней никчемные и пустые слова «пробовали» и «балку».

– Пробовал! Он пробовал! Надо не пробовать! Надо вылезать. Они нас не подождут. Вылезать! На себе тащить!

– Тащили, – отгрызнулся Катков.

– Не разговаривать! – тонко, хрипато и, правда, невнушительно прокричал Кубиков и резко отмахнулся, что значило: «Видишь, говорить не могу, а иди выполняй».

Так его и понял Катков.

Отойдя от капитана, он длинно заматерился, огляделся вокруг отчаянными, посмурневшими глазами, словно в месиве косогоров искал надежное целое место, и натянул мокрую и оттого почти черную тугую пилотку. И все еще натягивая пилотку обеими руками, он побежал к расчетам. Издали слышались его рыкающие распоряжения.

Зафыркала машина, ее облепила сзади и с боков добрая полусотня солдат, и подали они, подсунули машину на самый крутяк, но, поухав, пошумев подле нее, отошли, бурча и чертыхаясь. Последним оторвал плечо от борта Катков. Брызгая грязью, он вновь подбежал к Кубикову и, водя плечами от усталости, попросил:

– Дай канистру, капитан! Дай канистру!

– Кани-истру? – растянул Кубиков, с какой-то надеждой осмысливая слово. Тяжелой рукой он махнул на машину Лукахина, кивком головы показал, где она, канистра, под сиденьем, стало быть, и добавил: – Ага, валяй живее, ага!

Словно не видел человека, Катков рывком поднял сиденье, отчего Лукахин сполз в угол кабины. С грохотом выдрал маленькую пятилитровую канистру, в которой плескалась жидкость, и дикими скачками, падая и поднимаясь вновь, побежал в гору, а Лукахин слепо и устало глядел ему вслед, и ему казалось, что тот уходил тихо. Долго маячили в кустах плечи, пилотка, так он, копотно уходя, вдруг завиделся вдали в полный рост, кому-то размахивая канистрой, и Лукахин тоже знал, зачем это надо. Лукахин вылез из машины и, пошатываясь, пошагал вдоль огневой. «Вот как получается, – думал он, – машины не пускают отступать, машины заставили лечь в мокрые ровики, разложить гранаты, приготовить пэтээры и зябко ждать, оглядывая пологое черное поле, подпирающее хлябкое низкое небо, ждать немцев. И это те машины, которые спасали их и приносили победы и которые теперь держат и, может, удержат многих навсегда.

Где-то сверху, над ложбиной, послышался рокот, и солдаты зашевелились, забормотали, по слуху определяя, что рокот летел со своей стороны и что шел танк. Рокот его, утробный и надежный, огласил перелесок, и скоро все увидели на броне двух людей. Один из них был Катков. Голоса было не слышно,