Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

скользя губами по ее лбу, соленым от слез щекам, зарываясь в ее жиденькие волосы, по-прежнему пахнущие школой. Она продолжала целовать его руки, шею, бормоча что-то перехваченным голосом и прижимаясь щекой к холодному рукаву. Не отрываясь друг от друга, они вошли в комнату и разом сели на диван, на котором спал раньше Лукахин. Мать обхватила его шею и повторяла со стоном:

– Максимка! Максимка!

Пришедший день открыл все, что изменилось за два года.

В единственном их окне не было двух стекол, и вместо них приклеена в несколько рядов сложенная промасленная бумага. В углу, под столом и под кроватью, дрова, закиданные от постороннего глаза разными тряпками. Мать их натаскала ночью из школьного склада, «позаимствовала», как она сказала, сквозь слезы улыбнувшись. Пахло толченой картошкой, и Лукахин подумал сперва, что мать завела кур, но та объяснила, не дожидаясь вопроса:

– Я ведь поросенка завела, сынок. Всю картошку пожрал.

– Мама! Да он тебя оголодит, – удивлялся сын.

– Летом хорошо – крапива. Вот сейчас беда с ним. Я ведь хотела на днях просить Ивана Петровича. Ну вот, сам хозяин приехал. Поди побоишься резать-то?

– Как-нибудь слажу, – мягко ответил сын, – я тебе сегодня всю главную работу сделаю.

– Отчего же сегодня? – спросила тревожно мать, но Лукахин не ответил и в свете наливающегося дня приглядывался к матери, суетящейся подле плиты: шея ее, и раньше длинная, стала тонкой, темной и жилистой. Потемнели и стали длиннопалыми и костлявыми ее руки. Ключицы выпирали, будто хотели сдавить горло. Она уронила руки и, сникшая, присела на диван. – Ой, Максимка, Максимка, коротка, видно, твоя побывка. Пойду отпрошусь от уроков. Всего-то их сегодня два.

– Не надо, мама! – нетерпеливо воскликнул он. – Не надо. Я пойду на твой урок, а ты надень синее платье, знаешь, то, с высоким жабо. Мы его оба любили. Цело оно?

– Да ведь не глажено, – сказала она, но мысль сына сразу увлекла ее. И рядом с тревогой на лице ее зажила обещающая улыбка.

Она знала, что успеет и погладить, и сварить обед, и прибраться по дому. Крупным шагом она ходила по комнате, подбрасывая в печь дрова, гремя утюгом, хлопая сундуком. Сын достал из-под дивана запыленные туфли и принялся чистить, искоса поглядывая на мать, на вдруг ставшие легкими ее движения, на синее тяжеловатое и слегка обвисшее платье и на высокое жабо, которое молодило мать, скрывая некрасивую жилистую шею, на ловкие и знакомые взмахи рук, когда, взяв в рот приколки, она укладывала волосы и притыкала их, отраженная в зеркале. Сейчас она подойдет и поцелует его. А теперь подбежит ко столу и зароется в тетрадях, в книгах она забыла сделать закладки в материалах урока. А теперь подхватит тряпицей черную сковородку с картошкой (сковородка эта и раньше не сходила со стола) и скажет торопливо!

– Похватаем, Максимка, на скорую руку.

– Похватаем, мама, – скажет и сын и улыбнется ей, припоминая недавнее время.

– Это на «пока», – понимающе улыбнется и мать,

А уж комнатку раза три открывали и закрывали мальчишки, дикошаро оглядывали ее и, найдя Максима и удивившись его наряду, орали в пять ртов за дверями.

– Максимка приехал!

– Русачкин сын вернулся.

– Лей-те-нант!

И когда прозвенел звонок и необычно нарядная мать и необыкновенно высокий с шатучей походкой сын вышли в коридор, ребятишки все еще толпились здесь, большеглазые, наэлектризованные, и, давясь и толкаясь в дверях, разбегались по партам. Потом уж, когда он лежал на средней полке вагона, вспоминал этот урок, этот материн подарок, потому что лучшего подарка он не хотел. Мать была его учительницей, начиная с пятого класса. И тогда в необыкновенном, нематеринском виде, предстала перед ним высокая, строгая, величаво недоступная учительница русского языка Евдокия Степановна. Тогда на какие-то месяцы разъединилась мать на два лица, и он не мог уяснить: как же это мать, ласковая, добрая, потакающая его капризам, не спящая ночи из-за его нездоровья, могла произносить жесткое «Лукахин», поставить двойку, безжалостно изрисовать тетрадь его сердитыми знаками красных чернил? Он боялся, что не будет больше прежней матери, но с уроков приходила утомленная, бледная, но заботливая, по-домашнему суетливая мама и кормила его, стирала рубашонки. Постепенно он свыкся и даже полюбил ту, другую, суровую, беспощадно требовательную и тонко внимательную мать-учительницу, и скоро эти два образа слились в единый, и в старших классах Максим стал удивляться тому, как умна, талантлива, как по-своему сложна, глубока эта женщина, которой выпала доля стать для него матерью, учительницей и отцом. Лукахин сидел на уроке и не спускал глаз с матери, и хотя она на него не глянула ни разу, ласковые интонации голоса, веселые глаза, легкие движения и плавная складная речь – все было для него. Ему казалось, что мать в этот час стала моложе, какой не была до войны. Строгая и добрая, она обходила парты, мягко объясняла ошибки детям и, как к другим, наклонилась к нему, принесши запах с детства знакомых духов. И он ответил ей только для нее заметным кивком и улыбнулся мягкой улыбкой ученической покорности. Он увидел что-то новое в матери на этом уроке. Он супил брови и искал ответ, как же назвать это новое, и вспомнил девчушку, встреченную в дороге, ее одинокость и незащищенность. Вот это, это он услышал в слегка вздрагивающем голосе и не в прежнем, упорном, а в смягченном взгляде. Он не думал сейчас о том, как много надо сделать для матери в этот короткий приезд, а сидел и ждал конца объяснения, потом с волнением следил за минутами, которые мать привычно называла «закреплением» – и вот оно, задание на дом, с нажимом, с тщательным обращением внимания на главное, и вот он, точно к сроку прозвеневший звонок, знакомый с первого класса и до боли дорогой, и снимающие напряжение, рождающие у одних потягивание, у других резкое вскакивание с места слова «ступайте на перемену», и знакомая пыль и возня в коридоре, и он, Лукахин, идущий в окружении малышей, склоняющий голову и подгибающий колени, чтобы не казаться особо высоким.

– Ну, спасибо, мама, спасибо. Я как в детство свое съездил, – говорил в комнате Лукахин, восхищенно глядя на мать. – Какая ты, мама, молодец. Мы воюем, отвратительным делом занимаемся, а ты-то что делаешь?

– Я отпрошусь, сынок? – взглянула мать на сына тревожными глазами.

– Не пропускай, мама, ни одного урока. Ведь это урок! – подчеркивая слово, проговорил Лукахин. – Жизнь идет, уроки делаются. Все хорошо, мама. А я к Ивану Степановичу, сладим мы с поросенком и без тебя.

Иван Степанович, инвалид первой войны, на зов солдата