Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

тотчас прикостылял на своей деревяшке, и пока мать проводила урок, на дворе уже пылал костер, а над ним желтел боровок. Мать задерживалась с ребятишками, и они из осердия изготовили жареху, и Иван Степанович, краснея от вина, просил Лукахина:

– Выпей, Максимка, еще. Ведь побывка бывает один раз.

– Нельзя, – отвечал он. – Надо сделать кое-что.

Оставив помощника с пришедшей матерью, Лукахин взвалил на плечи мешок и подался к озерку. Как раз морозец стоял на дворе, и Лукахин принялся «лопатить» пшеницу. Он высыпал зерно на лед, смешал его с сухим сыпучим снегом и стал веять. Ветер выхватывал легкий снег, относя его в сторону, а умытые тяжелые зерна сыпались в кучу. Так делали многие крестьяне в их селе: вымытый от пыли и головни хлеб куда вкуснее и белее.

Недалеко от него так же лопатила хлеб какая-то старуха в старой сборчатой шубейке и в толстом, небрежно намотанном полушалке, и удивился, когда та молодо и звонко назвала его по имени:

– Залейтенантился, Максимка, не признаешь и за своих.

Лукахин пригляделся к ней и узнал одноклассницу Вальку Шутову, которая проучилась с ним до седьмого класса и уехала за счастьем в город.

– Едва узнал, Валентина. Ты чего же тут делаешь? – спросил он.

– Да то же, что и ты, – всхохотнула она.

– Да нет – в деревне-то?

– Нужда заставила, и вернулась.

– Как ты живешь-то, Валентина?

– А так вот: замужем за офицером была, а нынче вдовая.

– На фронте погиб?

– Уж как два года.

– И дите есть?

– Все есть. Изба своя, нужда своя.

– Это ведь тебе только девятнадцать?

– Сколь и тебе. Приходи нужду глядеть.

Последнее сказала, когда, как-то подкручиваясь и ломаясь, подошла и стояла уже рядом, маленькая, сухонькая бабонька, лишь глаза голодно, по-вдовьи, поблескивали, опытность бабья так и играла в них.

Не заходя в дом, Лукахин подался с мешком к старому Сергею Тункину. Тот приловчился к войне – мельницу ручную изобрел и на ней зарабатывал на пропитание. На жерновке-поставе крутится верхний жерновик, окованный шиной. В него вмастрячен железный штырь. Берись за него и крути, надев рукавицу или варежку. Дед Сергей сидел в сторонке, покуривал и поглядывал на работу своего изобретения, а Лукахин сбросил шинель и пошел поваживать. Тут смена нужна, вдвоем, с передышкой, куда легче и быстрее, но где смену взять Лукахину? На полдня запрягся он в мельницу эту. То одной, то другой рукой крутил он ее. Слабая желто-яичная струйка лениво сыпалась, и, кажется, не будет конца, когда употевший Лукахин измелет медленно убывающее зерно.

– Брат брата трет, белая кровь течет, – вспомнил он школьную загадку, чтобы вызвать к слову старика, но дед даже не поглядел на Лукахина и посасывал свою трубочку, хотя в прыткости глаз его виделось, что смеялся старик: повеселись-ка, дружок, это тебе не в шинельке похаживать, на солдат покрикивать. А знаешь ли, дед, как хорошо Лукахину – и потеть сладко, и ждать конца помола сладко, и нытье в руках и спине сладкое? Когда пришла мать помочь, он насыпал ей кастрюлю муки и наказал:

– Лепешек, мама, напеки. Испробовать надо, хороша ли мука.

Короткое солнце уже клонилось к вечеру, когда Лукахин заканчивал помол и подумывал: «Время бы хватило, на зайцев петель наставить». Вот и последний ковш засыпан, вот слабеющая струйка вовсе иссякла, и дед Сергей отмерил себе «гарцевый сбор», как он в насмешку называл плату за мельницу.

И тут он попросил Лукахина присесть.

– Глядел, глядел на тебя, парень, и не знаю, как тебя назвать: солдатом ли, офицером ли, – заговорил хитровато старик.

– Считай фронтовиком, деда, – посмеялся Лукахин.

– Я не шутю. Шибко шинелишка-то на тебе стара да нескладна. Вид у тебя неважный, это да. При звездочках-то ране о какие наряды были! Все подогнато, все с иголочки, эти самые аксельбанты болтаются и все такое. А сапоги какие были – зеркало! А у те керзак тот же мой. Это что же обедняла так страна, с солдатом сравняла?

– Война же, деда, – оправдывался Лукахин.

– Вот хоть и шапку возьми твою, некорыстная набивнушка, сивенькая какая-то, мелконькая. А ране у рядового солдата какая была шапка! Серая, бравая, на голове стена стеной, издаля за генеральскую можно принять.

– Хватит, деда, критиковать, я тороплюсь, – снисходительно сказал Лукахин и стряс легкий бус с шинели.

– Осерчал вроде, – глухо засмеялся старик. – Ты не серчай. Как бы ни одеты были, вон какую гору своротили, вон какую тьму опрокинули. И наряд их бравый не помог. Да-а-а. Тут вы молодцы. Да-а-а!

«Успею», – вспомнил Лукахин об охоте и, навалив на себя мешок и сладостно крякнув, отнес его домой, высыпал в ларец и не мешкая побежал в дровяник. Поржавевшие петли висели на гвозде нетронутые. Он сказал матери, что лепешки никуда не убегут, а петли расставить надо, и крупно пошагал, провожаемый горестно-благодарной улыбкой матери, на ходу разматывая клубок с петлями.

Из первой же избы выскочил мальчишка, что-то еще дожевывая и оттого едва выговаривая слова.

– Ты куда? Мак-си-имм!

– Петли попробовать, – громко ответил Лукахин.

Мальчишка засуетился, замахал руками и закричал того громче.

– Меня возьмешь? А! Макси-им!

Со двора раздался сердитый женский окрик:

– А дров нарубил? Это еще какой такой Максим у тебя нашелся?

– Да учительшин-то.

– Учительшин! Он что, по ранению?

– Он лейтенант, – ответил мальчишка, будто лейтенанты ранеными не бывают. – Возьмешь, а, Макси-им!

– Догоняй, – помахал ему рукой Лукахин.

Он шел не по дороге, а по полям, и ему казалось, что небо слилось с землей и леса не было, была разреженная и узкая сетка у горизонта, до которой никогда не дойти. Он ускорял шаг, выбивая из-под снега комья земли и оголяя озимь, и, когда оглянулся, увидел пять-шесть мальчишек, которые пурхались в белом поле, догоняя его. Лукахин приуменьшил шаг, и ребята догнали, но так и остались шагать позади, степенно рассуждая и стесняясь обратиться за разъяснениями к Лукахину.

– Голубые петлички – это авиация. А у него черные.

– Значит, артиллерия.

– А вот какая она у него, артиллерия? Она тоже разная бывает.

– Я думаю, дальнобойная.

– А я думаю, сорокапятка или какая другая пушка, которая прямой наводкой бьет.

– У меня минометы, – подсказал им Лукахин.

Мальчишки приумолкли, попыхтели немного, и один, постарше, сказал:

– Ну, это не то, не главная артиллерия. Это гладкоствольная, – сказал он со знанием дела.

– Как гладкоствольная? – спросил тоненький голосок.

– Ну, знаешь, винтовку, у той нарези в стволе, а у двустволки ствол гладкий. Минометы есть вроде двустволки, только пошире.

– Сколько же пошире?

– У меня сто двадцать миллиметров, – разъяснил Лукахин, усмехаясь, и снял шапку с мальчишки. – Вот