Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

чурки. Промасленная бумага в окне даже в полдень создавала сумрак, и тогда Катков отправился в разведку, а, вернувшись, извлек из полевой сумки несколько стекольных осколков. Лукахин взялся собрать их, долго колдовал над рамой, прибегая к всевозможной осторожности, чтобы «не взорвалось», как объяснил он, и, на завидки другим взводным, в их землянке стало светлей. Комбат Кубиков, войдя к своим подчиненным, потребовал перенести раму в свою землянку, и уже раздосадованный Лукахин полез было выполнять приказание, но комбат усмехнулся и попросил:

– Мне так же. Ясно?

– Ясно, – ответили оба лейтенанта.

– Это далеко такое добро?

– В городе.

– Ага. Не рядом. Это все тридцать. Вы, такое дело, в деревню сходите. Там школа разбита. Ясно?

Деревня была не близко, за сосновым плотным лесом, за кочкастыми пролужинами. Туда опять ходил Катков с солдатом и кроме стекольных осколков принесли сладкую весть: за речкой остановилась прачечная рота, не менее ста девчонок, и по вечерам у них бывают танцы.

В военном училище Лукахину пришлось учиться не с Катковым, а с комбатом Кубиковым. Лукахнн отличался в училище лихой сообразительностью, умением быстро и точно решать любую артзадачу, потому-то он и не огневик, потому он и командир взвода управления, а вот дальше взводного пока дело не идет. Объяснял это Лукахин тем, что не было у него другого качества – организаторской смелости, и тугота на слово жила в Лукахине. Вон Кубиков – спал рядом и учился по его, лукахинским, подсказкам, а как спросил в лагерях начштаб, кто из выпускников желал бы работать командиром батареи, Кубиков плечи расправил и вкрадчивым голосом сказал:

– Разрешите попробовать?

О желании в армии мало спрашивают, а тут начштаб спросил, оглядев лейтенанта:

– Попробовать каждый может. Ты говори – справишься?

– Справлюсь, товарищ майор, – бойко ответил Кубиков – и смог ведь, хорошо, бойко воевал, и солдат его за Курскую дугу отметили медалями, сам получил «Отечественный», а Катков Красную Звезду. Вот как пригодилось Кубикову это другое качество, чего у Лукахина нет – бойкость, набитость, натертость какая-то. А где было набиться, где было натереться Лукахину?

Рос он как-то на отшибе от товарищей. Единственный сынок одинокой учительницы. Не испытал Лукахин в семье мужскую силу и крепость, твердую опору в отце, а без опоры как-то не смело жилось, и хоть Максимка еще до школы сиживал в классе среди ребят, потому что не с кем было оставить его дома, и сиживал годы потом, до десятого класса, все-таки остался «учительшиным» сынишкой, а стало быть, не простым деревенским, при нем опасно курить, материться, потому что может матери передать, нельзя посекретничать, позлословить над учителями.

Никогда ничего он матери не передавал, улыбчивый, добродушный, покладистый парнишка, но так и остался без дружбы и товарищества. Его уважали, можно сказать, за сообразительность и за доброе сердце. Всхмурив широкие, рассыпанные по тяжелым выступам брови, выпятив мягкую алую девчоночью губу, он часами мог сидеть за чужой задачей. Кому она нужна, тот уж устал сидеть, тот уж в городки грохал, или мяч гонял, или в речке бултыхался, а Максимка все сидел и горбился, все чесал затылок, что-то бубня себе под нос. Наконец улыбался, махал длинными руками и, заломив их устало за шею, кричал в окно, озаряясь и светя небольшими броско голубыми глазами.

– Андрей! Иди-ка! Доколотил я!

– Доколотил, так давай сюда, – требовал одноклассник, собирая городошные палки.

Мать Максимки, литераторша Евдокия Степановна, была длинная плоскогрудая женщина. Ей всегда хотелось казаться пониже, и в обществе она горбилась и подламывала колени. Отменно голубые глаза, тяжелые надбровья, курноватость, тощесть, патлатость – все она передала сыну, ничего в нем не было отцовского, того человека, который жил в соседнем селе и имел другую семью. Максиму, учившемуся уже в пятом классе, дружок показал того мужика.

– Это, говорят, твой отец.

Максимка сел на скамью по другую сторону улицы и стал всматриваться в человека, хотел поймать что-то родное, в то время он особо страдал по причине отсутствия отца, искал в человеке том что-то общее, но так ничего и не открыл для себя в неряшливо одетом, пьяненьком бородатом мужике, лишь вспоминалось и вспоминалось один только раз подслушанное слово матери – «трепло». С тех пор не появлялось желания видеть этого человека, наоборот, родилась большая недетская досада на то, что он теперь его знает.

Девчонки с ребятами все лето вились у речки, уходили в лес или артелью отправлялись на полевые работы. И не то что бы он скучал без них – мать была его общество, его собеседник, его единственная любовь, а стал чаще шариться в сердце своем, может, оно по надобности от мира захлопнуто, может, в нем заваривается своя каша, свой особый мир, куда выше, куда богаче мира сверстников, и это отпугивает их, потому что он, такой добрый и покладистый, без этого мира своего давно был бы понят и принят ими. Один он бродил по полям, купался, уходил в лес, а к вечеру возвращался и валился, долговязый, на плечи матери, сидящей за тетрадями, и восторженно рассказывал:

– Ух, как сегодня здорово пел соловей в лесу!

И, ласкаясь, обнимал ее сухую длинную шею длинными и сухими руками, шепча:

– Ты знаешь, мама, что бы мне купила? Баян.

2

В Брянском лесу после отгремевших боев какая-то доброта разливалась и разливалась по сердцу Лукахина. «Ну, вот и свалена одна беда. Вот и сваливается одна беда за другой».

Занятые ими рубежи понесли вперед иные полки, иные соединения, и минули Брянск, вышли к Могилеву, а они остались здесь на долгую формировку, уже гвардейцами, обстрелянными и притертыми к войне. Они сделали свое дело – разогнули-таки дугу Курскую. Теперь шла размеренная солдатская передышка, с учебой, со строевой, с разборами и сборами карабинов, ПТР, минометов, но это все теперь обливалось светом и теплом победы, праздника, который без слов и лозунгов властно занял сердца и устремлялся с тобой от товарища к товарищу, от землянки к землянке. Праздник этот видел Лукахин в бодром развороте плеч коротенького и верткого замполита Степочкина, в тугом, броском взгляде командира полка Водоливова, в медленно-хитроватом разговорчике дивизионного старшины Савенко, который на днях – с чего ради? – заманил непьющего Лукахина к себе в каптерку и, налив стакан, пригласил: «Тяпни!» Праздник виделся в свежих, чуть припорошенных снегом тропинках, в веющих шушукающихся вершинах сосен, в небе с глубокими сизо-белыми облаками, в солдатском звонком «есть!», в нанесенном с кухни запахе борща, в хлопающих полах шинелей и в свежеподшитом подворотничке. Со вздохом Лукахин шел с тактических занятий и увидел просторную