Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Как маятник, Умраян замотался по кабинету, ссутулившись и по привычке отводя в сторону раненую руку, цокая и вороша папаху волос. Я не умел утешать и молча глядел на него. Он сам обратился за утехой.

– Рассказывай! Нэ могу! Доболеть до конца. Про свою любовь расскажи. А!

– Я не любил, Умраянчик.

– Никогда?

– Нет.

– Счастливый человек. Рассказывай. Про Сережку.

Рассказывать о Сережке – значило думать об Умраяне.

Что-то словно переливалось из одного сосуда в другой. Это была моя любовь. Это была моя боль. Нежность к человеку, с которым скоро расставаться. Останется тоска и память, она пошагает со мной сквозь годы к далекому закату, если он действительно далеко. Нет! Не перельется сосуд – другой наполнится рядом, и будет это, Умраян, – молодое вино, что хранится в погребе деда.

– Доболеть так доболеть. Слушай, немного осталось. Нам только что подбросили новую технику, и мы выехали на полевые учения. По дороге нам встретились бараки, палатки и широкое поле, на нем под пестрыми сетками легкие У–2. Гляжу, Макушин догоняет и прыгает на подножку моей машины.

– Гриня! – схватил он меня за плечи. – Да это ведь тот самый БАО[2], в котором Тося служит! Езжайте, я догоню.

– Не чуди, – охладил я его. – Так вот тебе рядом с нами и оставят ее. Поди, в другой дивизии или корпусе. Этих БАО тут сколько угодно.

– Тут должна быть. Ты мне разреши. Я только на минутку.

– Не разрешаю, – сказал я твердо и захлопнул дверцу машины.

– Таэк! – протянул Сережка и скрылся с глаз.

Вернувшись с учения, мы допоздна провозились в парке.

Надо было привести в порядок машины и орудия, вымести и посыпать песочком аллеи – ожидалась армейская комиссия. В такие часы командир полка, дивизионные командиры и батарейские – все на ногах, все обеспокоены. В хлопотах я не вспомнил о Макушине и значения не придал, почему во взводе его усердствует помкомвзвод. После дошло до меня, когда за взвод докладывал помощник. Я спросил:

– Где командир?

– Не могу знать, товарищ капитан, – ответил тот.

– Давно его нет?

– Только тут был.

– Только?

– Только, товарищ капитан.

По виновато бегающим глазам я понял, что Макушина в расположении нет. Я и других спрашивал, и все, как договорились, отвечали: «не знаю» или «только был». Я обошел офицерские землянки. Макушина не было. «Значит, вот как ты понимаешь нашу дружбу. Ладно же».

– Доложите мне, как появится Макушин, – попросил я помкомвзвода.

Я еще не съел гороховую кашу, принесенную к ужину, как в землянку влетел виновник.

– Разрешите доложить?! – закричал он так, что зазвенели осколки стекол, которыми было забрано оконце. Так кругло он вывалил свое вологодское «доложить», так вытянулся, так лихо кинул руку к виску, так одновременно с рукой ладно щелкнули каблуки, и так весело и по-детски восторженно глядел он на меня, что я сказал себе: «Вот попробуй и рассердись на него».

– Докладывай, – сказал я, – докладывай, сукин сын, как исполняешь волю командира.

– Бывший солдат взвода управления Таисия Сидорова служит в БАО хозяйства «Ж»…

Я сказал «вольно» и долго не мог заговорить, наверное, потому, что и самому не терпелось узнать о девчонке. Комиссия комиссией, но мы были на формировке, когда дышится вольнее, времени свободного много, когда в полк приезжают то сибирские, то уральские, то московские гости – жизнь такая свалилась на нас, как долгожданный праздник. Недавние тревоги позади, и нет ежедневного тягостного ожидания.

– Иди, – сказал я ему и отвернулся, чтобы он не заметил моей улыбки.

Раз вечером подошел ко мне Сережка и предложил:

– Сходим, Гриня. Веселей вдвоем, да и капитан ты все-таки. Ненадолго хоть. Гоняют там нашего брата, лейтенанта.

– Откуда гоняют? – не понял я.

– Из БАО гоняют. Дежурный по части вяжется: «Уходите, ребята, уходите, мне попадет за вас».

– Мне-то что там делать? – спрашиваю.

– Девчонка там одна. «Покажи да покажи своего капитана».

– Ты обо мне там наблаговестил?

Сережка пожал плечами.

– Что тебе вздумалось болтать про меня? – сказал я рассерженно.

Сказать-то сказал, а после ужина свежий подворотничок пришил. Сережка подворотничков не носил. Он кромку белого свитера выпускал из воротника – таким и явился ко мне.

– Пошагали!

Как подчиненный, я поплелся за Сережкой по узкой тропинке, по стылому болотцу через колдобины и валежины разные и все думал: как стану глядеть в глаза Тосе? Показалась низкая тень барака. В него ведет меня Сережка. Распахнулись сенные двери, и открылся темный узкий проход. По сторонам нары в два яруса, и девчат этих, женщин – нары ломятся. Нехорошо мне стало в этом бараке – и глаза женщин ждуще-тоскливые, и быт такой нечистый и обидно-оскорбительный. Мужчине везде ладно, этих жалко стало, как детей. Я смутился, обшаренный сотней глаз, я было остановился, как из дальнего угла послышался звонкий знакомый голос;

– Товарищ капитан! Товарищ капитан!

Это Тося наша спрыгнула с нар и бежит ко мне с раскинутыми руками, и, знаешь, на шею мне кинулась, и с надеждой глядит на меня.

– Товарищ капитан! – говорит. – Возьмите меня отсюда. Возьмите в свою батарею. Плохо я служила? Да? Плохо? К Сережке хочу. Я как без него? Упроси Яшанина, упроси замполита!

Никого не стесняется Тося, никого не видит, за борта шинели уцепилась и, как ребенок, плачет.

– Я рапорт напишу Яшанину, все расскажу!

Было ли, не помню, чтобы по рапорту солдата переводили из части в часть, но я сказал ей:

– Ладно. Пиши, Тося, рапорт. Может, что и получится.

Тут Сережка отвел Тосю, и я опять было заскучал, но подошла ко мне девчонка, маленькая и, как муравей, перетянутая ремнем, руку мне подает.

– Трилистикова, отделенный командир Тосин. А вы и есть капитан Дахов?

– Точно, – ответил я.

Глаза ее потеплели.

– Я сейчас, шинелку надену.

В темноте сеней я привлек Трилистикову – она так вся и подалась ко мне, на носочки, чую, поднимается, и тянется губами к моим губам и дыханием обдает. Мы знали, что скоро объявят отбой, ни о чем не говорили и целовались, как целовались! Мы будто встретились после долгой разлуки. Я прижимал ее голову к груди, клал на одно плечо, на другое, стискивал в руках и целовал вновь. И больше ничего было не надо. Я находился в блаженном состоянии. Такое счастье навалилось на меня, так меня прибросило от мира солдатского к небу, к свету. Ничего, похожего на любовь, не было. Это была тоска по жизни, какую мы оставили дома. После, когда я шел один по едва освещенной луной тропе, я дотрагивался до губ своих, чувствуя их утомленность и припухлость.