Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

старшина перед носом Умраяна толстым сукоподобным пальцем, – схватил со стола стакан и показывает: – Вот, гляди: опускаю палец в стакан, вроде придерживаю, так? А он же вытесняет. Так? От роты-то ка-кааая экономия! Хо-хо-хо!

– Дак это что же, налили, а не пьете, – оглядела стаканы Настасья Ивановна, и Вилков тотчас выпрямился, разлилась на лице его долгая виноватая улыбка, подергивались брови, и он потянулся со стаканом к хозяйке.

– Вопрос-то какой у те? Забыл уж? – спросила она.

Я наступил под столом на ногу Вилкова.

– А такой, что выпьем, и все. Выпьем за Лелю, за счастье ее. А у меня вроде и нога зажила. Хоть плясать сейчас. Ну, кто начнет?

– Ну-ка, я первая, – пропела Настасья Ивановна, а Леля округлила глаза и выдохнула удивленный полушепот.

– Мама!

– Ой, Лелька, я седни сдурела. Ой, Лелька, отваживаться будешь. Давайте ладошками, давайте «барыню» мне.

Мы языками подыгрывали и хлопали ладошками, и громче всех бухал старшина. Коромыслом разбросила вялые руки Настасья Ивановна, ладится дробь выбить высокими каблуками, сама себе смотрит на ноги, неотрывно и сердито смотрит, как изучает свою работу, а ноги помнят одно коленце – троекратное топ-топ-топ.

– Мама! – стонет Леля. – Да что же это с ней такое!

А уж из-за стола вышел Умраян, здоровой рукой пышные волосы на голове примял и пошел орликом попархивать подле хозяйки, на носках вытянулся, словно взлететь хотел, руку над хозяйкой стрелой выметнул, и заорали мы все:

– Ассай-ля-ля! Ассай-ля-ля!

Дружка наш Аникин поталкивает Лелю к краю скамейки, совсем уж столкнул, а как Леля к двери метнулась – и к двери вовремя подоспел, улыбается вежливо:

– Лелечка! Уважь! С Умраянчиком.

– Да не умею же я, – пожимает Леля плечами.

– Не куражься, Лелька, выручай меня. Ой, уморилась! – рухнула на скамью хозяйка.

Леля прижала руки к груди и прошлась, хихикая, раз только глянула на Умраяна, а он уж грудь колесом выгнул, выше еще стал и рукой потолка чуть не достает, плечом Лелино плечо задевает.

Старшина от танцоров отмахивается, спиной к ним норовит сесть и о фронте своем ладит заговорить со мной.

– У меня тоже ротный был капитан.

– А не ты у него? – поправляю я.

– Это все одно, – морщит нос старшина. – Под сиденьем кабины канистра у меня. Командиру подмигну: «Товарищ капитан, не тяпнешь?» От этого никуда не денешься. А какой-нибудь взводный – я еще подумаю. Ну, лейтенант один был, тот дружок, тому в первую очередь. Не жил без запаса, вот какой я старшина.

– Все вы на одну колодку, – говорю я.

– Неужели схожи? Ха-ха-ха! – расхохотался он. – Скажи, капитан, плясун этот, он что, к Лельке санки подкатывает?

– Он любит ее, – говорю я.

– Даже! Ого, смотрю, не свататься ли нагрянули? Опоздали маленько. Тут один ходит.

– Кто он такой? – интересуюсь я.

– Кажись, тоже раненый, а с какого госпиталя, не знаю.

– Ладно, валяйте, – отмахнулся я, чтобы закончить разговор. – Нам не до жен, мы погулять пришли. Скоро туда. Так вот.

– Так дак так. А у меня такая вот в сенях стоит, – показал он на опустевшую четверть. – Тащить?

– Тащи, – сказал я и поманил старшину наклониться. – А случаем тот раненый не здесь сидит?

Старшина как и не расслышал, ленивым шагом сходил в сени и вытянутой рукой опустил медленно на стол до пробки полную посудину.

После, когда шумные, возбужденные и хмельные, мы поспешали к госпитальскому ужину, спускаясь под косогорчик, я выдумывал и неторопливо излагал Умраяну оплошки сватовства.

– Ты знаешь, Умраянчик, по-русскому обычаю не все сразу. Бывает, два или три раза надо сходить и все с потратой, все с расходами. Куда ты денешься от этого? Сходили не напрасно. Я сам слышал, как ответственно отнесся к сватовству Вилков. На кухне он так и сказал матери. «Мы за судьбой вашей дочери пришли». За судьбой! Слышишь?

– Это хорошо! Но почему на кухне, почему не за столом? Я ждал, я истрясся весь, – спрашивал Умраян хмельно и расслабленно.

– Замечу тебе: трястись не надо. Верно, ты трясся прилично. Рюмку всю расплескал. Держи ее крепче, как другой раз пойдем. Смейся, веселись, а ты вон побледнел весь. На старшину косился. Не надо так, Умраянчик.

– Ладно, пошутили. Больше не пойду.

– Говорят тебе, как у русских. А ты лечись пока. Они пусть с матерью подумают, какого жениха могут проморгать. Вон как ты работал! Ты клад для них. Ты заметил, как мать на тебя воззрилась. Какой, говорит, скромный парень.

– Нэ слышал, – вяло ответил Умраян.

– Ты что? Она еще добавила: «Сами взрослые, сами знают, что делать». Это значит: «Приглядись, доча, к парню получше. Не прозевай».

– Где? На кухне сказала? – грустно улыбнулся Умраян и, помолчав, спросил: – Зачем этот старшина? Что ему надо было?

Я оглянулся: сзади всех тащился Вилков, как паровоз, дымя папиросой. От усталости у него тряслись руки, и я долго не мог прикурить от его огня.

III

Я гляжу на яблоню за окном – на ней ни единого листка. Лишь два-три яблочка-мумии вздрагивают на ветру. Яблонька чиста, свежа, легка и улыбчива, как женщина после родов. Ветер гоняет по саду сухие листья. Вспархивая, они словно снова хотят подняться на дерево. Из окон на осень глядят новые люди. Старые – это мы с Умраяном. Мы зажились в госпитале и, как долгожители, тяготимся собой и окружающими.

Первым уехал Володя Аникин и, как мы договорились, написал письмо с фронта, как мог написать лишь он: «Бьем, гоним, водки много, шамовки навалом». Больше от него писем не получали. Может, устал пить и бить и лежит где-нибудь у шляха под теплым одеялом земли.

Вилкова проводили недавно, и свежи впечатления расставаний. Комиссованный домой на шесть месяцев, он получил сапоги, хлопчатобумажные гимнастерку и брюки, шинель и зарплату ротного. Сидя на его койке, мы решали, что делать с вещами, чтобы выкроить на подарки домашним. Родня его состояла из одних женщин: матери, дочери, жены, тещи и тетки. Мы ломали головы, припоминали виденное на толкучке, наконец меня осенило:

– Друзья! Да ведь тут суконная фабрика! Пряжи хоть бы шинельной достать.

– Пряжу видел, пряжи тут много. Но где деньги? – разводил руками Вилков.

– Пряжу у проходной купить можно, а деньги, – развивал я свою мысль, – деньги добудем так: сапоги побоку, а купим тапочки, легко, и ноге мягче, в вагоне не замерзнешь. Значит, сапоги – раз, теплые белье – два, портянки – три и зарплата – четыре.

Под вечер мы шагали к вокзальчику. На Вилкове были тряпочные тапочки, по-базарному аккуратные, подкаблученные. Зато вещмешок был набит пряжей, шерстью и двумя колючими платками.

– Всех своих обуешь и оденешь этим добром, –