Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Ну, Дэхэв! – перехваченным голосом сказал Умраян.

Аникин же запахнулся в халат и прихромал к моей койке.

– Дружка. Это какая такая должность? – спросил он.

Я сам плохо разбирался в свадебных и сватовских делах, но отмалчиваться было поздно.

– Ну, это вроде дружка, что ли, женихова. Умраянчику товарищем будешь. С дружком, стало быть, пришли сватать.

Словно с улицы залетая, послышался тихий, все нарастающий смех Вилкова. Книга, которую опять держал в руках, многокрылой птицей затрепыхалась над головой, когда он поднялся во весь жердястый рост.

– Эх вы, сваты, – пропел он иронически.

– Ну уж нет, Георгий Петрович, – вежливо возразил я. – Надо, чтобы все было значительно, мудровато, с затейкой. Кому нынче разобраться, кто такой дружка?

– Ну, если для затеи, – поднял брови Вилков.

Я взглянул на Умраяна и понял, что ошибся в слове.

– Дэхэв! Какой ты человек!

– Я говорю, Умраянчик, так, чтобы важно и солидно получилось. Ясно?

– Если так, – размышлял Вилков и поджимал губы, чтобы не улыбнуться. – Если так, то и дружку можно. Был бы я поздоровее, я бы привскочил на койке, – так тонко и с таким достоинством вплетался в дело Вилков.

– Только зачем замсвата? – продолжал он. – Еще скажете, секретаря надо. Просто второй сват.

– Но ты в принципе-то согласен? А, согласен? – допытывался я у Вилкова.

– Прогуляться разве? Только вот нога. Налилась, язва, колодой стала. Понесете от невесты на руках.

– А мы с передышкой, с передышкой. У меня такое же дело, – радовался я. – Ну вот, Умраянчик, и налаживается дело. Ну, стало быть, с этим все. Теперь о другом, славяне, поговорим. Без вина не пойдешь. Закон отцов, братцы. Нарушать нельзя. Ты сколько вчера, Умраянчик, получил?

– Девятьсот рублей, – ответил парень, не моргнув.

– Ну, правильно. Ставка взводного. Не истратил?

– Нэт, – выстрелил Умраян. – Но зачем водка?

– Такое дело, брат, – нетерпеливо ворвался в разговор Аникин, словно боялся, не согласились бы с женихом. – Сватать идешь – бери водку. Обычай. Без водки и делать нечего.

Тут Умраян решительно закрутил головой.

– Водка – нэт. Водка – плохо. По-нашему, это насмешка. Не жалко, вот деньги, Водка! Тце! И вообще, надо ли? Затея.

– Ты об чем, Умраянчик? – словно не понимал я сомнений парня.

– Я, Дэхэв, так скажу, – начал Умраян, сел на стул и смутился, не зная, как ему высказаться. Он крутил шеей, осаживал ее, словно прилаживал к тем нелегким словам, которые собирался выложить. – Лолэ меня не любит.

Он волооко оглядел нас и посерел еще больше. Не зная, как положить темную и сухую руку, он побарабанил ногтями по столу, порываясь куда-то, наконец медными пальцами принялся расчесывать волосы.

– Ну, это ты, Умраянчик, брось, – возразил я не совсем уверенно, смущенный искренностью парня. – Ты это придумал, знаю, зачем: тебе денег жалко. Так и скажи.

– Как не любит? – усердствовал Аникин. – Вчера разов пять спрашивала тебя.

– Врешь! – огрызнулся Умраян, хлопнув по столу ладошкой.

Чего-то я все ждал от Вилкова. Я все еще был удивлен его согласием пойти с нами. Не раздумал бы он после Умраяновых откровений. Кровать ему была явно коротка. Укладываясь, он просунул меж прутьев сперва гипсовую чурку ноги, тихо опустился спиной, вытянул здоровую ногу, блаженно шевеля пальцами ее, и закинул за голову руки.

– Молодец! – сказал он любимое слово, явно адресуя его Умраяну.

Я заметил, он рифму к этому слову не подбирал за явным отсутствием неожиданных. Или не желая оскорбить размышлений, которые выплескивались с этим словом.

– Говоришь, не любит?

Ну-ка, ну-ка, Вилков, какие тут рифмы подберешь?

– Зарубит, погубит, усугубит? Да. А ты сам-то любишь ее? – спросил он и ждал ответа с открытым ртом.

Умраян глянул на него, подергал плечами так, словно хотел сказать: надо ли спрашивать?

– Любишь, значит, тогда собирайся.

Вот оно где завидное спокойствие и хладнокровие. Это не моя легкоспешная болтовня. Умраян снова оттаял, оставалось только размягчить губы, которые все еще были вздуты и шевелились, словно изнутри их кто поталкивал. Глаза были так широко расперты, что казалось, он готов пойти в огонь и воду.

– Ладно. Шутка так шутка, – решительно потряс он головой, – Дэхэв! Сколько надо?

– Дак чего же мелочиться. Всю получку, – сказал я, не моргнув.

– Больше дам. Вот получка. Вот дед на табак прислал. Бери!

– Хватит, хватит и получки, горячая ты душа. Оставь на табак. Теперь, славяне, о внешности позаботьтесь. Форма, конечно, вольная. Желательны погоны и ордена. Шаровары я отдаю жениху, гимнастерку оставляю за собой. Двинем после обеда, абы не обеспокоить едой родительницу, Нуждишка!

– И чтобы не опьянеть разом, – подмигивает Аникин.

– Умраянчик! Сыпь в соседнюю палату, – стараюсь придать словам своим хозяйственную озабоченность. – Проси что-нибудь из одежонки. Особо ищи для Георгия Петровича, пошире и подлиннее.

В этот воскресный летний день вся палата наша была радостно обеспокоена и как бы затаилась в каком-то заговоре. К тому же манили нас и томили запахи, залетавшие в окно из сада, с речки, с конопляника, скрытого в пойме, с побелевших полей – ими я любовался из своей одиночной палаты.

Побритое и подлинневшее лицо Вилкова празднично благообразилось и умилялось. Он обстоятельнее всех готовился в дорогу. Свежими бинтами обмотал подпашники и ручки костылей. Халат, как шинель, подпоясал ремнем с медной звездой и все морщинки его согнал к спине, кальсоны же по-хохлацки заправил в белые носки. На длинной ушастой голове смешно растопырилась пилотка. Была пора, когда сестра и няня, собрав в палатах посуду, мыли ее на кухне – самое подходящее времечко, чтобы незамеченными добраться до «задней» двери, там скрыться в зелени сада – и вот уж дорога, пахнущая навозом и огородами.

– Ты, Григорий, ногу вот так, перед собой, неси, – советует Вилков. – О землю не стукнешь, ну и полегше. Налилась, поди?

– Наливается, – говорю я и морщусь.

– Это сперва пот льет и кровь бьет, после лечге будет.

– Деревяшкой сделается – оно и полегшает.

– Так и так упражняться надо, – сказал Вилков и кивнул вперед, притянулся губами к моему уху. – Заметь, как волнуется наш жених. То просияет, то омрачится. Это хорошо. Лишь бы забыл про операцию. Напоминать ему про то не надо. В прогулке-то нашей это имел в виду?

– Это, и вообще, – ответил я.

– Молодец! За это ты молодец! Как думаешь, если передышку сделаем?

Вилков у палисадника скамейку заметил и, одолев кювет, засаженил к ней. Все место занял гипсом своим и мне принялся сиденье строить из костылей, сунутых в обрешетник, – ничего не получилось, и он похлопал себя по ляжке.

– Клади