Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Хватит, Дэхэв. Давай о другом.

– Давай начинай. Ты странный какой-то, отчего бы это?

– Это от другого, – сказал Грант, и глаза его округлились.

– Что такое? Чего не говоришь? Да! С тебя гипс сволокли!

– Сняли, Дэхэв. На лонгет руку положили. Ты знаешь, что говорят. Нехорошо говорят. Ложный сустав, говорят. Это ведь плохо, Дэхэв, да?

– Ложный? – спросил я, чтобы собраться с ответом. Конечно, я знал, что такое ложный сустав. Это новые операции – сверление, пересадка кости, это металлические пластинки, винты и гвозди.

– Вот коновалы! – сказал я то, что приходит первым в подобном случае.

– Это плохо, Дэхэв? Да?

– Это операция, – сказал я как можно спокойнее, – Только ты не унывай. Ты уж вроде и нос повесил. Вон же ведь меня как стреножили.

– И мне сказали: операция. Значит, верно.

– Не думай о ней. Ладно? Ты скажи, как у тебя с Лелькой-то?

– Ну, Дэхэв! Ну, даешь! Спасибо тебе, Дэхэв. Умеешь поговорить. Лолэ хохочет, за волосы таскает.

– Значит, любит.

– Дэхэв! – погрозил мне пальцем Грант и торопливо вон шел из палаты.

Теперь какой раз проходит мимо и не заглядывает. Заходил бы сейчас, после ужина, а то я могу «отлететь». Я не хочу отлетать и ловлю каждый звук в коридоре и перевязочной. Аникин тоже не зашел, за дверью комом вывалил слово:

– Здравствуй.

Аникин чувствует, как мешают ему говорить толстые вывороченные губы. В речи он приученно нетороплив, иначе бог знает, что могут нашлепать его губы.

– Ты вчера только перевязывался, – говорит ему сестра.

– Ну! Дак промокло же.

– Не ходи много, не броди по парку. С кем вчера сидел на скамейке?

– Хо-хо-хо! С кем же это! Не помлю.

– Я тебе напомню, – переговаривает его сестра.

Видно, на ухо шепнула что-то она, Аникин расхохотался и разом хлебнул воздух.

– У-у-ффф! Сестра!

Это под хохот сестра сорвала повязку.

– Ты, Аникин, не перепутай время, схлестнешься в роще с другим, и получится сыворотка из-под простокваши.

При каждой перевязке сестра нудит Аникина сказать эту скороговорку и громко хохочет, когда с губ парня слетают нелепые звуки.

– Сыр-прас-крат-квас.

Аникин хлопает сестру по заду и жалуется мне через заколоченную дверь.

– Чуешь, Дахов, как она порочит меня.

– Ох-хо-хо! Вас опорочишь, – отвечает сестра. – Не броди много. Бинтов не напасешься.

Не зашел ко мне Аникин, скользяще уволокся в нижний этаж. И никто сегодня не придет. В полуверсте от госпиталя парк. Не слушаясь сестер, раненые тащатся туда. Поверх серого белья побуревшие от стирки халаты, повязанные ремнем или бинтом. Я рисую, как, валясь вперед, туда же идет Умраян. Хлопающие тапочки поднимают пыль, лонгет оттопыривает полу халата, жесткий чуб вздыбился, и в глазах зажила отчаянность. Нынче в парке все просто и понятно. Пятеро раненых окружили пятерых женщин, ни те, ни другие не будут озабочены в выборе слова: чем жестче, тем возбудительней. Не замечают скверных запахов повязок и белья. Минута – и рассыплются на пары, расползутся в глубинки темнеющего парка. Перед отбоем или позднее буду я прислушиваться к скрипу костылей, к восторженному бормотанию и воровато-приглушенному хохотку.

Буду, если не отлечу к воспоминаниям. Меня как-то нудит сегодня думать о Сережке, так вот с самого ужина всплывают и всплывают его глаза.

Я вижу его в шинели, не той, фронтовой, которые перешивали мы из солдатских. Нет, это шинель прежняя, первая шинель наша, «БУ»[1]. На Сережкиных плечах она повисла, мешкастая, крепкая и порыжевшая: обветшали суконные петлицы на воротнике, и мы по-ребячьи наивно мечтаем сменить их на бархатные. Вот куда ведет меня память – в военное училище, она водит меня по обширной ограде, конюшне, которую мостили мы, в артпарк привела к зачехленным тупорылым минометам, к столовой, в которую мы врывались «справа по одному», к проходной, из которой памятно вышли с Сережкой в канун Нового года. Помню, помню, как мы неудержно, неруководимо улыбались, перемигивались, оглядывали себя и охорашивали, взбадриваясь и проводя от пряжки по ремню большими пальцами, – это была наша первая, и единственная, увольнительная. Воля и одухотворение были написаны на наших подморенных, без надобности побритых лицах. На нас наилучшие шапки, какие могли найтись в батарее, белоснежные подворотнички, над подшиванием которых мучились час и которые так приятно холодят и ласкают шею. Мы забыли, счастливые, о постоянном чувстве голода. Впереди три часа вольные – без старшины и отделенного – иди куда хочешь и делай что тебе рассудится. Вот только не по-праздничному скучный город. Мы шагаем по проспекту в ногу, игриво и весело подбадривает нас скрип снега под начищенными сапогами. У кинотеатра слепенькая афиша. Я спросил, видел ли Сережка «Чапаева».

– Разов десять, – ответил он.

– И я не мене, – сказал я.

Мы не знаем, куда нам идти, не распорядимся внезапно пришедшей волей. В вестибюле таращим глаза на стены, вроде знакомимся с обстановкой, шевелим губами, чтобы не казаться вовсе праздными. Две девчонки в больших валенках заглядывают в окно кассы. Из обшлагов телогрейки выпрастывают красные намороженные руки, едва шевелят онемевшими пальцами. Одна из них, скособочившись, полезла в грудной карман за деньгами. Тихоня-то мой, Сережка-то, напыжился, раздул ноздри (повадка такая у него) и вразвалочку подошел к ним.

– Вы в кино, девушки?

– А что такое?

– Мы бы вам билеты купили.

– Надо же!

– А что в этом плохого? Посидим рядышком, посмотрим.

Ах, и Сережка! Он лыбится, он вежливо отводит их от кассы, даже пожал одной ласково руку и заткнул собой все окошечко.

– Нам четыре билета, барышня! Самых наилучших!

Девчонки переглянулись, опасливо поглядели на меня, одна другую толкнула к двери – и они выметнулись на улицу, хохоча и взвизгивая. Пока Сережка у кассы копался, я пробежал полквартала и за углом крикнул:

– Девушки! Мы ведь не волки. Девушки!

Я бы еще покричал, но шли люди и осудительно оглядывали меня. Я вернулся к Сережке. Он все еще гроши свои укладывал в карман, придерживая губами синие билеты. Теперь у кассы стояли две женщины с поношенными рыжими лисами на плечах. Одна умело возмущалась:

– Ну, как так, девушка, третий? Зачем нам третий! Поищите подальше, постарайтесь.

У нас билеты лишние, но это. не те девчонки, это, может, жены наших училищных командиров и постарше нас годов на десяток. Пусть взяли бы наши билеты, без тех девчонок нам и «Чапаев» ни к чему.

– Сейчас вон бойцы взяли четыре билета, – говорит кассирша. – Куда им четыре? Кого они прихватят такие молоденькие?

Которая пониже как-то неожиданно воззрилась, коротко оглядела Сережку, а меня не стала: мы же одеты так одинаково. Выгнув грудь