Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Она покивала успокоенно и отошла.

Потом в вагоне, когда с Сережкой Макушиным лежали на нарах, я сказал!

– Не понимаю: зачем она спросила мое имя.

Сережка поднял брови и долго не опускал их, лицо его озарилось догадкой, но он не спешил с ответом.

– Зачем?

– А как же величать-то, если что? – намекнул он.

А! Вот ведь не списала, не списала она, война-то. Болезненная нежность воскресилась к этой случайной попутчице, и знаю, что беда эта всеобщая. Но она и моя беда, моя боль. Какая это была станция? Да нет, не вспомню этой станции. Я всего-то и запомнил одну станцию на этом нашем пути, кажется, Лыковка или Липовка. И имени не знаю той женщины и слова Макушина совсем было забыл. И вот они светятся теперь обжигающим огнем: она матерью осталась. Может, одна выдумка, может, фантазия моя. Но вот вижу идет она беременная по своей деревеньке, и я для нее потерянная крупинка, и образ мой потускнел и стерся, одно имя крепко в памяти держит, и уже не Григорий ей нужен – Григорьич, Григорьич.

Ох, фантазия! Да не оттого ли она схватила меня сегодня, что ногу больно? Очень. Со мной всегда так: чем ужаснее боль, тем глубже вспахивается память. Я не вижу Умраяна, вбежавшего в палату, не слышу дружного смеха товарищей. Я поднимаю ногу и лялькаюсь с ней и потом только замечаю: он сидит на краю моей койки и дико вращает глазами:

– Ы-ы-ы-и, – выдавливаю я из себя. – Скажи ты, схватила сволочь. Аж под мышками взмокло. Ну что, встретил?

Мне кажется смешным и идиотским нелепое одеяние Гранта, его вымученные глаза, нервное подергивание головы, и диким ревом выплескивается мой хохот.

– Хо! Хо! Хо! Ха-ха-ха!

– Дэхэв! Ты врал. Весь сад обшарил. Ты врал! Зачем врал? Так не честно, – махал рукой Грант.

Я чувствую, как нарастает во мне температура, как выворачивается вся боль из «окна» гипса, но пока в силах сдержать себя, я говорю Умраяну:

– Постой-ка, не тараторь. Дай мне очухаться маленько. Не пришла, значит, задержалась. А ты вон примчался, как мальчишка какой. Столько разве надо ждать? Я ночами ждал бы. Какой ты нетерпеливый. Горячая кав… кав…

Я дальше не мог говорить. Голова моя гудела от невыносимой боли. Я упал на подушку и застонал. Лежачие подняли головы, ходячие подошли ко мне.

– Чего тебе? Чего тебе, капитан? – спрашивал Грант.

– Это ты его расстроил своей любовью, – сказал Аникин.

– Ну, молодцы! Бегите-ка лучше за дежурным врачом, – посоветовал Вилков.

Как после спектакля, с Гранта торопливо сволакивали брюки и гимнастерку. Лицо парня растерянно и виновато. Он и в самом деле чувствует какую-то вину передо мной. Здоровой рукой он помогает Леле пересадить меня на носилки. Сегодня дежурит главный врач, Василий Иванович. Он моложе меня и, наверное, как я – военное училище, кончил институт свой по сокращенной программе. Его и послали работать в наш захудаленький госпиталь, где лечат раненые руки и ноги. Василий Иванович молодец. Он строжится, отдает распоряжения отрывисто, раненых осматривает молчаливо, не улыбнется, не задержится, только, заметил я, руки его трясутся, он боится нашей офицерской палаты. Рассказывают, он взялся было оперировать аппендицит лейтенанту, но, не приступая, передал дело Ольге Николаевне, а сам скрылся в перевязочной. Ампутировать руку или ногу к нам приглашают врача из соседнего госпиталя. Что сегодня будут делать со мной? На широком столе операционной Леля кромсает мою гипсовую повязку, и я уже не различаю, что хрустит под ножом: кости ли мои, повязка ли. Леля напрягается и разворачивает сухой короб на ноге. Василий Иванович подходит, закинув руки назад, длинный и сухолицый, и, подражая кому-то, говорит старомодно:

– Да-с. Абсцесс, дружок. Да-с, препорядочный.

– Что будете делать? – спрашиваю я.

– Да ничего страшного. Но потерпеть придется. Или…

– Дайте лучше посчитать, – прошу я.

В полевом госпитале я насчитал до шестнадцати. Говорят, пьяницы могут досчитать до полста. Я запнулся на семерке, за ней кувыркнулось и полетело вверх длинное и тугое слово «лейтенант», колом огневым вознеслось слово «Григорьич», и стало вдруг тепло, мило, уютно, и я увидел сон: я люблю ее, я называю ее Саней. Я не вижу, а чувствую луга, леса, небо, и все теплым светом залито, и со мной она, я чувствую ее светлое кроткое и успокоенное лицо и в себе чую тоже спокойствие и ласковость, и пусть бы никто не мешал, но кому-то не надо этого.

– Ну! Ну! Ну! Дахов! Ну вот и глаза наконец открыл, – ласково говорит Леля.

Я слышу легкие хлопки по щекам. Хорошо, просыпаясь, видеть милое лицо, чувствовать, как сон сменяется желанной явью. Я долго держу Лелину руку в своей.

II

Меня поместили в одиночную палату рядом с перевязочной. Стоит только постучать в заколоченную дверь – и придет к тебе санитарка в любое время. Много дней нога лежит на доске. К стопе привязана пудовая гиря и свешена за спинку кровати. Говорят, чтобы срастить мои кости, надо их сперва привести в правильное состояние – эту работу поручили гире. Ворочаться мне не положено и невозможно, и, чтобы легче было коротать дни, я попросил положить себя лицом к свету. Обе рамы открыты, и я чую дыхание лета. Я слежу за облаками, которые, вынырнув на одной стороне окна, медленно плывут к другой. В их формах я вижу слонов, верблюдов, лошадей и собак, носы знакомых людей. Мне охота зазвать их в гости – они чуют мое желание и останавливаются, перед тем как спрятаться за колодой окна. Мне видна макушка яблони. На ней лениво шевелятся листья, вспыхивая на солнце. Давно дерево сбросило ржавые лепестки цвета, и видны зеленые шары плодов. По коридору, все мимо, проходят люди, и по шагу и звуку я безошибочно узнаю, кто. Это вот тяжелая походка Умраяна. Он кладет всю ступню разом, получается плотный шлепок. Два голоса смешались за дверями, расплескались в пустом коридоре.

– Э! И! Лолэ!

– Леля и есть, не ошибся. Ну, Грант. Ну, дай же дорогу!

Голоса сгасли в шлепоте тапочек, в гуле ступеней. Значит, не зайдет Умраян на этот раз, но ему спасибо: он чаще других ходит ко мне, и какое-то непонятное удивление, не досаду или горечь – удивление я заметил в глазах его в последний раз.

– Ты все сердишься на меня? – спросил я однажды его.

Умраян закачался на стуле, и на шоколадном лице его расплылась добрая улыбка.

– Тце, Дэхэв. Как тебе не ай-ай-ай. На тебе обижаться? Мы солдаты. Мы братья. Шутка понимать надо.

– Кто бы другой посватал –