Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Новый спектакль, – пробурчал Вилков. – Молодец!

– Помалкивай, – огрызнулся я. – Братья-славяне! У кого что в заначке есть? Я даю гимнастерку. Отворачивай, Грант, матрац.

Нашлись крепко помятые суконные штаны. Диагоналевая гимнастерка не надевалась, мешала гипсовая повязка. Надели одним рукавом. Как мешок, натянули на плечи, хотели подпоясать добрым ремнем, но оголилось брюхо.

– Если подпоясаться нельзя, цепляй ремень через плечо, для форса, – посоветовал я.

Кто-то подсунул чистенькую пилотку, кто-то подставил к ногам хромовые сапоги. Я оглядел парня, одернул гимнастерку, обхлопал брюки. Грант волновался. Смуглость лица его прошибал румянец, на едва обозначенных усах сверкали капельки пота. Неужели он не догадывается об очередной моей выдумке? Хоть бы улыбнулся, хоть бы похохотал, как ржет над всей этой затеей Аникин. Я поглядел на часы и, качая головой, сказал:

– Ступай!

На миг глаза Гранта остолбенели, в отчаянности он потряс головой, прошептал: «Лолэ, Лолэ» и ринулся к дверям.

Догнал ли его в коридоре дружный хохот палаты? Вилков хмурится и нервно тычет окурок в пепельницу.

– Как вы думаете, – спрашивает он, глядя в потолок, – верит он вам или с вами же разыгрывает комедию?

– Верит, – отвечаю я.

– И совесть вас не станет мучить?

– Совесть? Какая?!

Вилков палец поднимает и изрекает витиевато:

– Вы смеетесь над самым святым, что есть у человека, над любовью. Молодцы!

– Однако ж и вы молодец, и вы сейчас смеялись. И вас наша забава тронула, – ответил я.

– А! Что бы ни делалось, лишь бы полегче маленько было, – поддержал меня Аникин.

– Кому забава – кому дурная слава, – срифмовал Вилков.

Он любил рифму.

– Знаешь что, – ответил я ему горячась. – Красна же ведь на миру смерть. Подумаешь, какая жертва – любовь: недотрога она, что ли, какая?

– Хватит, Вилков, с этим чистоплюйством! – раздраженно вскричал Аникин. – Похохотать хоть. Все быстрее по жилам кровь потечет, голова просветлеет.

– Она и без того у тебя светла, как у котла, – сочинял Вилков.

– Такая же, как у вас, – съязвил Аникин.

В спор о моей выдумке вступило еще два-три человека, и я отключился. Я уже видел женщину с мешком за спиной. Она стояла передо мной и ждала ответа. И ответ-то мой должен быть самый пустяковый: назвать свое имя. Я молчал. Я не знал, зачем ей надо имя. Я думал о самом плохом, хотя на лице ее виделась нежность. Она так оглядывала, так осматривала мое лицо, словно запомнить хотела навсегда. Я не удержался в напускной холодности и безразличии и покраснел. Да уж лучше вспомню, вспомню все сначала.

Наш путь лежит от Брянского леса, от разбитого городка К. на Киев. На платформах посверкивают новенькие «студебекеры». На станциях встречают нас толпы женщин. Бабы с мешками рыскают подле эшелона и клянчат:

– Посади, солдатик, посади.

Я, дежурный по эшелону, покрикиваю на баб, отгоняю их от вагонов. Лязгнули автосцепы, а бабонька одна все не отстает:

– Посади, лентенант, а, посади! – так смешно говорит «лейтенант».

Я помог ей забраться на тормоз.

– Садись вон в кабину «студебекера».

Ночью при остановке я отыскал платформу и открыл кабину машины. Женщина притаилась в уголке, словно вросла в стенку. Я даже подумал, не сошла ли она на станции, и спросил:

– Кто тут?

– Дак я, лентенант, – ответила она едва слышно и глухо покашляла.

Я подсел к ней и спросил, не зная, с чего начать разговор.

– Не твоя станция?

– Не сгонять ли уж? Ох, лентенант, лентенант. Мне всю ночь ехать. Утречком уж. Не сгонишь?

– Не сгоню, – ответил я.

– Вот спасибочко, – торопливо проговорила она и облегченно вздохнула. – А бутылочку-то возьми.

Весь прошедший день я пил бурачную самогонку. Как огонь, запалит она голову на час и испарится, летучая. А в горле остаются запахи огородной прели, чугунного перегара, подвальной затхлости.

– Я не хочу. Выпей сама. Намерзлась, – говорю я.

– Ой, намерзлась, лентенант, ой, намерзлась.

Полушепот ее казался молодым. Волнение мое подступало под самое горло, и, может, поэтому я улавливал в голосе ее зазывные ласковые нотки.

– Выпей, погрейся, – настаивал я зачем-то.

– А я ведь вовсе не пью, лентенант. В рот не беру.

Да что со мной? Отчего я вздрагиваю? Давеча подле эшелона тащилась за мной тумба, с навьюченными на плечи стежонкой и полушубком, с навитыми на голову платками, у нее было красное намороженное лицо. Под мешком гнулась, как старуха, и просяще глядела на меня из-под бровей.

Я чиркнул спичкой и на миг увидел большие испуганные глаза, их она тотчас закрыла молодыми, сильными, по-девичьи пухлыми руками.

– А ведь я тоже озяб, не поверишь, – сказал я каким-то противно ущемленным перехваченным голосом.

Женщина поняла меня и еще дальше забилась в угол. И когда я расстегивал ее полушубок, стежонку, она руки мои держала в своих, вроде бы удерживала их и повторяла испуганно:

– Не надо! Не надо! Ох, все вы какие! Ну, нельзя, что ли, без этого? Лен-те-нант!..

Я потом все-таки выпил самогонки. Женщина достала кусочек сала, я сосал его соленую кожицу и слушал неожиданно откровенный рассказ о хорошо начатой жизни с каким-то Федей, которого уж нет в живых. Я слышал одно имя! Федя, Федя, Федя. Слезы и вздохи перемежали ласковый голос женщины. Я чуял, что слезы эти давние, рассказ заученный, но не потерял свежести и задушевности, ничто не возмутило чистой памяти. А я вот, сегодняшний, ничего-то не оставляю, только Федя, один, неведомый мне человек, долго еще будет жить в ее сердце. Я затаил дыхание, затем, верно, чтобы вовсе вымарать себя из ее памяти. Завтра мы уже забудем друг о друге, и запутешествует дальше со мной гадкое подло-утешительное изреченьице: все спишет война – кривые ходули наши.

Всю ночь женщина рассказывала про Федю, про свою деревню и нужду страшенную. Стало отбеливать, навстречу понеслись неясные очертания полей и дорог, рощиц и деревень. Эшелон задергался, ссаживаясь. Женщина вдруг прижалась ко мне и задержалась в долгом поцелуе, я отстранился, она простонала:

– Поди, забудешь. За первой же будкой. А? Забудешь?

Я оставил ее в кабине спешно. Хлопоты по эшелону затмили встречу. Было уже совсем светло, мы стояли в очереди за семечками, когда ко мне подошла она. Полушубок ее висел на руке. Она сняла его нарочно, чтобы казаться собраннее и аккуратнее.

Она подошла очень близко, коснулась грудью и словно вплеснуться хотела в меня ласковыми голубыми глазами.

– Лентенант, ты ведь не сказал мне, как звать-то.

Я пожал плечами и поглядел на нее недоуменно.

– Уж так тяжело назваться, – просила она, не меняя ласковости лица.