Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Я поманил к себе Умраяна. Из полевой сумки я вынул бумажный сверток и сперва взял из него карандаш, наблюдая за нетерпеливым взглядом парня, потом уж достал градусник. Умраян заплясал, захлопал здоровой рукой по ляжке и полез обниматься.

– Дай, поцелую, дай, поцелую, Дэхэв.

– Только этого не хватало, – холодно я отстранил его. – А как у нее дело с танкистом?

Мне нравилось легко меняющееся лицо Умраяна. Вот оно недоуменно расслабилось, брови, попорхав, унялись, а глаза зажглись любопытством.

– Какой такой танкист?

Я не торопился с ответом. Сделав страдальческое лицо, я залялькался с ногой, завздыхал шумно, как бы от внезапно пришедшей боли, хотя боль, вообще-то, не покидала меня ни на час.

– Какой танкист? – добивался Умраян.

– Какой, какой. – Мне давалась роль заводилы. – Я-то почем знаю, какой он есть. Тебе надо знать.

– Он из нашего госпиталя?

– Говорят, из другого, – врал я. – Смотри, как бы на сухом месте не остаться. Уж очень, говорят, красивый парень, орденами награжден. Ты парень тоже видный и горячая кавказская душа, таких наши девчонки любят. Но помни – танкист.

– Ты злой человек. Дэхэв. Ты хитрый и вредный. Ты выдумал этого танкиста, – волнуясь, шептал Умраян и обдавал щеку мою жаром дыхания.

– Но вот что я приметил еще, – сказал я, морщась и хватаясь за ногу.

– Что же, что же?

– Любит она тебя, по-моему.

Палевую бледность лица Умраяна пробил румянец.

– Видел, как она бросила взгляд на тебя, когда обходила с врачом больных?

– Видел! – выдыхал он.

– Видел, как краснеет при каждом взгляде твоем?

– Видел! – склонялся он к самому лицу моему.

– Так при чем же «злой и вредный»? Куй железо, пока горячо.

Умраян отскочил от моей кровати и замыкался по палате, постанывая и ухмыляясь, не умея скрыть волнения. Я ждал, что он вновь подойдет, но он, видно, понял насмешку мою, вышел в коридор и часа два не появлялся. Вилков декламировал непривычные стихи Уитмена, расхваливая их всячески. Я не любил книжные выдуманные страсти. Мне казалось, сам Вилков, длинный, нескладный человек, с узким угристым лицом, тоже не понимает того, о чем рассказывает. За садом, перебрав его ветки, улеглось солнце, и начало темнеть. И как– то нехотя, досадуя на нечто неумолимое, я отлетел в полк.

Я на НП батареи. Сережка Макушин, мой командир взвода управления, вклеился в бинокль. Я уверен, что он смотрит не куда надо. Я помню о размолвке и не могу на него сердиться, но спрашиваю жестко:

– Ты видел разрыв первого миномета?

– Видел.

– Где?

– Левее ноль пять, дальше церкви.

Сережка повертывается ко мне и показывает редкие зубы с широкой щелью между передними.

– Ну, правильно, – говорю я. – А дальше что?

– Теперь в вилку надо брать, – окает и скошенно смотрит на меня Сережка.

– Тоже верно. Но ты же не туда смотришь. Ты смотришь правее пятьдесят. Что ты там видишь?

В батарее Сережку зовут во-ло-годским, растягивая слово и подчеркивая этим окающий выговор парня: в своей Вологодчине Сережка крестьянствовал, и тут, на войне, он замечает вокруг то заржавелый в поле тракторный плуг, то роняющую зерно пшеницу. Возьмет в руки кустик осота и скажет: «Фу, черт, какой ты тут!» Может, в этом селе, которое раскинулось за окулярами бинокля, Сережке видятся избы своих Бережков. Только иные пахари и жнецы нынче собрались в нем. Колокольня поливает нашу пехоту свинцовым дождем. Гаубичная батарея щелкает кнутами далеких выстрелов и пашет землю вокруг нас. Скрытые в низине жнецы автоматными очередями срезают метельчатый камыш у речки, за которой залегла наша пехота.

– Что ты там видишь? – спрашиваю я строже.

– Коня вижу, – оторвался Сережка от бинокля.

– От, елки-моталки! – не выдержал-таки я. – Ну дал мне черт управленца!

Мне охота поскорее натаскать Сережку на расчетах, но, как всегда, времени не хватает. Разведчик запоздало записывает мою команду на батарею. Перед церковью вырастает белый одуванчик взрыва.

– Вилку-то разделить сможешь? – ворчу я.

Сережка дает мне правильный расчет, но я уже вошел в раж и хлещу его крупнокалиберной бранью.

– Твою душу! Конь! Конь! На кой тебе хрен конь этот!

Мы не заметили, в какую пору провели пристрелку вторая и третья батареи. Теперь по церкви били восемнадцать стволов. Мне хотелось потом посмотреть на свою работу. Если церковная ограда такая же, как в моем селе, то ветхие могилы священников мы должны были опорожнить, разнести каменные надгробия, выкорчевать все деревья. В одном только сомневался я: попадем ли в колокольню – минометам с руки бить по площадям.

Шапка дыма и пыли спрятала церквенку и маленький зеленый парк. Не раз, как-то по-работящему, поднялась наша пехота, такая же негустая, как порубленный камыш, брела по речке, ногами пришупываясь ко дну. Замолчали наши батареи. Войлоком отдирался чад, отдирался и оголял деревья, издали будто не тронутые, первый, второй этажи церкви, колокольню и кресты, и я затаил дыхание: неужели сидит, неужели не прогнали пулеметчика? В глазах моих словно шире стали овальные проемы колокольни, хорошо видимые в бинокль, и кажется, кто-то шевелится там. Это качается доска, привязанная к языкам колоколов. На нее наступят – и колокола звенят. Качается она оттого, догадываюсь я, что разрывы мин раскачали ее. Я провожу обеими руками по лицу, словно снимаю с него усталость и напряжение.

– Ну, скажи, Макушин, где твой конь? – спрашиваю я и насильственно улыбаюсь.

– Конь-то, – спохватывается Макушин, – а вон видишь стожище, так вправо в кустах. Его трудно заметить: зеленый.

– Зеленый! – удивляюсь я.

– Ну да!

Я догадываюсь, какого коня увидел Сережка, оглядываю луг и кусты, но вижу наших солдат. Одолев речку, они перебегают от куста к кусту. Дальше открытое паровое поле, и ребята падают за межой, не отличимые от куч выбороненного жухлого пырея. Долетел из села пулеметный говорок. Зафыркали одинокие очереди автоматов, и скоро звуки выстрелов соединились в единый шум. Заухали разрывы снарядов, сотрясая под нами землю. Сухие комочки глины скатывались с брустверов на ноги. Я знал, что сегодня это была последняя наша атака. Я уверен был, что утром немцев в селе не будет, что уйти их заставит неудачный для нас день. Скоро все вошло в то привычное состояние, когда потрескивали редкие раскаты автоматных очередей, поухивали далекие разрывы снарядов, когда связисты, забыв резкие, отрывистые команды, перебрасывались шутками, когда само солнце перемахнуло на нашу сторону и закатными лучами зажгло кресты церкви, стекла избенок, окуляры неосторожных биноклей и стереотруб. А ближе всех, на нейтральной полосе, в кустах, разгорался огонь фары.

– Ух, мотик! – вздыхал, качая головой, Сережка. – С колясочкой.

– Он заминирован, – сказал я,