Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

марлю и уставилась на нас припухшими догадливыми глазами. Лелю словно снесло с кровати, она заколотила в пустой умывальник, добыла что-то из него и вытерлась наспех, раз и другой бросив на меня досадный взгляд.

– Леля! Где же мамочка? – спросил я весело.

– Мама занята, – ответила она с нажимом на словах и кивая, досадное волнение заставило ее сунуть кулачок к подбородку и отвернуться к окну.

– Незадача какая! – поцарапал затылок Аникин. – А где-ка все же она?

– В огороде. Убирает просо. Занята, – более спокойно ответила Леля и поглядела на Вилкова так, что тот сразу и прочитал ее взгляд: «Ладно, эти молодые. Вы-то зачем, пожилой и образованный человек?»

– Пошли, ребята, – сказал Вилков.

– Я вас не гоню, – смутилась Леля. – Вот стаканы. Выпейте. А мама занята.

– Заладила одно. Занята да занята. Что она, начальник какой! – грубовато заговорил Аникин. – Мы в огород и пойдем. Поди не помешаем.

Мать Лелина сжала полполоски проса и, как мы вошли, положила серп на плечо, из-под козырька ладони оглядела нас. Неторопливо поздоровалась со всеми за руку.

– Посадить-то вас куда, костыльных хоть. Лелька! Скамейку ташши из избы. Из какого госпиталя?

– Да из Лелиного, мать.

– У! Нашагались. Лелька! Гости-то твои. Иде ты?

Вилков оглядывал огородик, повертываясь на костылях, – все выросло и вот-вот запросится в подвал. Подсолнухи, словно ослепли от солнца, устало свесили головы. Мак сухой, сломи и насыплешь горсть немалую, пожуешь – и молоком пенным наполнится рот. Длиннопалой рукой Вилков ловит листок смородины, мнет его в руке и надышаться не может.

– Это отчего же в просе пни у вас? – спрашивает он хозяйку.

– Пни-то? А это сад у нас был, – объясняет она.

– И вы сад-то под корень?

– А зиму сорокового помните? Все померзло, сад-то и посох. А не посох, все одно вырубили бы. Без яблок можно, без хлеба нельзя. Хлеб – он хлеб и есть. Прошлым годом пшеница была, а ныне просо. Вы присядьте, ноги-то хоть пожалейте.

– И сколько же вы с этого клинышка намолачиваете? – с тихим любопытством спрашивал Вилков.

– Да ить мало, а к пайку прибавка.

Вилков сел на скамейку и рот открыл для нового вопроса. Так он будет спрашивать долго. Умраяну не терпится, он то одну ногу отставит, то другую, наконец к уху Вилкова подобрался.

– Хватит об огороде. О деле давай.

Вилков вроде головой покивал.

– Слушай, мать, – начал он после некоторого молчания, и Умраян заглотал слюну, сейчас начнется, сейчас что-то будет серьезное. Или в шутку все обратится. – Слушай, мать, дай мне серп, хоть горсть одну отрезать, хоть хлеб почуять в руках. Так охота.

– Тебе одному охота? Ишь ты, – говорю я.

– И я пожал бы, – говорит Аникин и потирает руки.

– Тожно в очередь ставайте, – смеется хозяйка. – Лелька! Поди-ка к Марье, попроси серпа.

– Мы, мать, осторожно, мы ни одного зерна не уроним, – говорит Аникин.

Я подтаскиваю скамейку к самому хлебу, и Вилков садится на нее, ему неловко, он нагинается крупным телом к земле и, сладко бормоча, касается рукой теплых и гладких соломин, подпиливая их неумело. Долго они будут чуяться на ладони – ему и того довольно.

– Какие помощники, мать, пошли нынче никудышные, – говорит он. – Руки есть – ног нет. Ноги есть – рук нет.

– Ладим и без вас, куда девашься. Войнища-то дак не спрашивает, – ровным голосом отвечает хозяйка.

Аникин берет у Вилкова серп, оглядывая его.

– Интеллигенция! Эх, тряхнуть, что ли, стариной.

Аникин привычно и ловко заводит серп в просо, и слышится сладкое похрумкивание. Нога вот только мешает ему вольно разгуляться, виш, как он ее в сторону оттаскивает. Добрую горсть накрутил в руке, скобкой серпа поддерживает и осторожно, как ребенка, кладет на перевясло. Вот уж и рукава засучил, и полы халата под ремень подсунул, и весело крикнул:

– Мать, я поехал!

– С богом, сынок. Я вот тебе подсоблю.

Леля жать не научилась, по просьбе матери она фанерки расстелила на земле. С суровой деловитостью, будто поженен и нажился вдосталь, Умраян носил и носил здоровой рукой маленькие аккуратные снопики, Леля их складывала в игрушечную скирду. Исподволь и я вошел в свою роль и советовал, как лучше положить снопы, умолял Умраяна не трясти их, оглядывал несжатый косячок и хозяйственно прикидывал, управимся ли за час. Невольно взгляд мой обращался на городьбу, едва сотканную из тарных досок, из поднятой на улице палки, из обрывков колючей проволоки, из ржавых листов железа. За хозяйкиным огородом видны такие же ветхие пряслица, побелевшие полоски пшеницы и ржи, вдовьи выручки, малые прикладки к малому пайку. Они уберутся с великой осторожностью, в чуланах запрячутся заветные кульки, оберегаемые от мышей и ребятишек. Будет хозяйка брать из кулька по горсти желтого, как золото, зерна, толочь его в ступке и замешивать в тертой картохе, чтобы больше теста получилось и хватило по целой, хоть и маленькой, лепешке на рот. Прячутся пни на полосках, и я рисую, как той первой военной весной подошла вдова к яблоньке, обсекла сучки, подбираясь к стволу, и ударила с кряком, пряча ожесточение в сомкнутых губах, норовя не чуять терпкого запаха почек. Не сладкие яблоки, ломоть хлеба спасет семью. И валились под топором яблоньки, вишенки, груши, и вдова уж не думала о них, уж видела желтую полоску, спасительницу свою. А справа и слева вплоть до самой вершинки горы другая кормилица, картоха, схватилась с землей крепенькими обещающими ботвинами, расчленилась на куски то с сарай, то с табуретку и словно улыбается и говорит: «Ничего, девки, выдюжим, все вам отдаст, все выложит вам земля». Ни маков за рухлядью прясел, ни иных восторгов для глаза – все строгость и напряжение. Вон эта бабонька еще цепче ухватилась, у ней сивая козенка на веревке мечется, тянется к копешке сена, да кто тебя допустит до нее, это твой весь зимний паек. Как хорошо, что есть двутитяя бородатая корова, каждодневная литровка молока. Красулю-то, ведерницу, продала, поди, да и проела в первый год войны и уж думала – гибель впереди, а нет, спохватилась, на тряпье выменяла восьмуху коровьину и нарадоваться не может.

Я пошагал было дальше, услышав похрюкивание боровка в клети, но меня окликнул Вилков:

– Пойдем-ка в избу, хозяйка приглашает.

Мне отчего-то сразу и подумалось, что стол этот из моей избы, стол матери моей, коричневый, большой, с ямками, выжжеными угольками из самовара. Он только что вымыт, и в ямках блестит влага. Настасья Ивановна поставила на стол тарелку с прозрачными ломотками хлеба и сказала:

– Давно-то, поди, как не сиживали за домашним столом.

– Давно, давно, – подхватили