Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Не в институт ли махнула? Ведь она только и тарахтела об этом. Это хорошо! Пусть учится. А вы, Настасья Ивановна, не перечьте ей.

«Не перечьте-то» я совсем для другого сказал, и, видно, поняла Настасья Ивановна, фартук подняла и вытерла им лицо, а как открылась, глянула на меня вовсе понимающе, к тому же я подмигнуть ей успел.

– Дак вот так, ребята. Давайте выпейте за ее успехи. У меня вот тут еще осталось маленько. Пусть, пусть. – И хозяйка, не желая того, повернулась к Умраяну и с откровенным участием вгляделась в него.

– Уехала, уехала, – повторила она, и вдруг из глаз ее показались слезы.

– Ничего, мать, – спешно подхватил я. – Не за тридевять земель, в свой областной уехала. Проведывать будет.

– Да уж к одному концу. Когда-то надо.

– Пора, пора, Настасья Ивановна. А вы дайте нам еще одну. Что-то вдруг добавочки захотелось.

Плохо закусывая, мы разом охмелели. Самоварный румянец залил лицо Умраяна. Не мог он больше сдержать себя, обнял старуху и обцеловал все лицо.

– Люблю я Лолу, мать. Каждый день во сне вижу. Спасибо вам за дочь такую.

– Она такая, она хорошая, – притыкая к губам фартук, говорила мать.

– Не надо мне сватов. Сам сватать буду. Войне скоро конец. Дорога на Кавказ. Я женюсь на Лолэ, мать. На руках носить буду.

Умраян так грохнул по столу, что звякнули стаканы на столешнице.

– Да вот уехала, уехала.

Настасья Ивановна заподметала хлебные крошки на столе, заковырялась ногтем в выжженной ямке.

– Звать-то как тебя, забыла?

– Грант, Грант Умраян! С Севана. Отец бросил. Мать умерла. Дед у меня. Какой дед! Бочку вина для свадьбы хранит. Тце!

– Милый мой, Умраянушко! – запела Настасья Ивановна и закачалась вся. – Спасибо тебе, Умраянушко. Спасибо, что дочку-то мою любил. Да ведь дело-то какое.

– Никакого дела! – заорал Умраян.

– Да уж надо, надо. Что поделаешь. Скажу тебе, она Умраянушкой звала тебя и все улыбалась при этом.

– Меня?

– Милый такой, говорит. Только вот, говорит, молоденький. На целый годок, говорит, млаже.

– Эрунда! Какая эрунда!

– Выскочила.

– Таэк, пойдем, – сказал я и поглядел на Умраяна. Он возбужденно ширил глаза и, как мне думалось, не понял последнего слова матери. «Выскочила» понимал как выбежала, ушла, потому и спросил:

– Мать, когда приедет Лолэ?

– Дак бог теперь знает.

Непривычный к вину, Умраян отяжелел, погрузился в пьяную умиленность, цокал и гладил жесткую руку хозяйки. Я натянул на него фуражку, помог подняться со стула.

– Тце! Уехала. Учиться, – бормотал дорогой Умраян. Ноги его подкашивались, он то и дело приседал. Я шел и думал: не сегодня-завтра все узнает Умраян. Как-то надо было сделать, чтобы мягче он принял весть. Как говорят, подготовить его надо было к этому, и я всю дорогу просоображал – как? Под вечер, когда Умраян проснулся, я сел на край его койки. Он схватил мою руку в медные тонкие пальцы и сжал ее, губы его напряглись и посинели, помутневшими глазами он посмотрел на меня и сказал:

– Вот и еще посватались.

– Всячина бывает, Умраянчик, – отвечал я неопределенно.

– Глупо как получилось. Глупо, – потряс он мою руку. – Ладно. Давай не будем о том. Давай о другом. Ну хоть о Макушине рассказывай.

Я удивленно поглядел на Умраяна. Я никому не рассказывал о своем фронтовом дружке.

– О Макушине? Откуда ты знаешь о нем?

– Ты во сне с ним разговариваешь. Кто он?

– Он неживой, Умраянчик.

– Тебя убьют, разве тоже будешь неживой? Для матери? Для меня? Нет, Дэхэв, друг живой, неживой, все равно вместе с тобой. Всегда. Умрем, кто-то о нас думать будет. Дружба – дуб, долго живет.

– Это ты хорошо сказал, Умраянчик. Ты в душу мою заглянул. Помню я Сережку своего.

– Расскажи.

Я помолчал с минуту и с грустью поглядел на Умраяна.

– Дак то опять про любовь!

– А! Рассказывай! – махнул Умраян рукой и зарылся лицом в подушку.

– Была у нас в полку девчонка, Тося Сидорова, – начал я рассказ, – связисткой служила в батарейном взводе управления. Представь, в полку две тысячи женихов и одна девчонка. Это какое бедствие навалилось на мою головушку. Командир полка вызовет меня и начнет песочить.

– Когда у тебя кончится хаос этот?

А хаос этот заключался в том, что, как только вышли на отдых, пошел по всем ночам галдеж, руготня, даже пальба вокруг палатки, в которой Тося наша жила. С пистолетом в руках подбегу я туда, пальну раз-другой, зарычу, заматюгаюсь во всю головушку.

– Докуда этот хаос, этот шабаш будет продолжаться в моем подразделении!

Разгоню всех и караул у Тосиной палатки поставлю, а сам сяду рядом и разговариваю через полог, умоляю ее.

– Тосечка. Давай выходи за кого-нибудь замуж. Беда мне с тобой, и только. Видишь, что творится. Хуже бы чего не случилось. Вышла бы, и безобразия кончились бы разом. Ну, не хочешь выходить, так, для глазу, распишись с кем-нибудь. Для близиру, значит, и живи спокойно. Ну, хоть со мной распишись. Надо мне, я вот так посижу подле тебя, мне и того достаточно. У меня и без тебя хлопот полон рот. Для единой официальности, Тосечка.

Помню, Тося высунулась из палатки по грудь, поманила меня пальцем, я аж обрадовался, и прошипела мне в самое ухо:

– Ни за кого! Ни за что! Никогда! До самого окончания войны.

– Ну тогда, – говорю, – Тосечка, страдать мне много дней и ночей и проборций Яшанина наслушаться про хаос наш досыта.

– Вы командир мой. Вы так и скажите, – кричит она из палатки, – никогда и ни за что!

– Дак ведь не бывать такому делу, Тося. Не удержаться, – говорю. – Две тысячи! К одному бы концу.

– Нет и нет! – бойко, решительно и смело отвечала связистка.

А получилось все ж таки по-моему.

Как-то вдруг в подразделении моем наступило затишье. Меня даже удивило оно: не перед бедой ли какой. О том я хотел поделиться с Сережкой и пошел к нему во взвод. Это и был тот взвод управления, в котором служила Тося.

– Где ваш командир? – спрашиваю солдат.

– У связистки, – говорят, – наверное, ужинает. Он с ней и ест, и спит. Покой теперь.

Говорят без интересу, как о чем-то изжитом, чего долго терпели, вот и избавились наконец.

Этот раз я не стал беспокоить супругов, потом уж Сережку вызвал к себе.

– Значит, так, – говорю, – распишись как положено у начфина.

Я даже не знал, у кого бракосочетаются на фронте.

– Вот так, топайте к начфину и зарегистрируйтесь, чтобы все было законно.

– Есть, капитан, – отчеканил Сережка. – Только погоди, выйдем на формировку.

Я рад