Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Спасибо, спасибо. Я бы не догадался. Купил бы конфет или какую пустяшную забавку.

– Забавку! Разве теперь забавка нужна? Нужны варежки, носки, валенки. Зима наступает.

В окошке вагона мы видели длинное лицо Вилкова, распертую нахлобученную пилотку, красные оттопыренные уши с оттянутыми мочками. Рот его открыт, он старался улыбаться, шевелил губами, а сказать ничего не смог. Словно ему плеснули в лицо, он прикрыл его ладонью, и больше мы Вилкова не видели.

– Гляди, заплакал, – сказал Умраян.

– Да брось ты! – сказал я весело, потому что Умраянов голос надтреснуто задрожал. – Пойдем-ка, а то и ты разрыдаешься, а рыдать тебе нельзя, от расстройства с рукой еще что-нибудь сделается.

На днях с Умраяновой руки сняли гипс, стала она блеклой и тонкой и не совсем разгибалась. Умраян поднимал ее выше головы, многократно снимал и надевал рубашку и, как дитя, радовался успехам. Я хожу с палочкой. Нога в стопе гнется плохо. Я хромаю глубоко, словно одолеваю бесконечные препятствия, но это дело времени. Так было со многими ранеными, уже отбывшими на фронт. Надо и нам настраивать себя к отлету. Я хожу за поселок и отрабатываю «крейсерскую скорость». Меня обгоняет Умраян, там, впереди, целится во что-то и кидает камень.

– Попал, попал! – радуется он и тут же хватается за руку. – Больно, черт!

Так морщится Умраян от боли, что и моей ноге становится больней.

– Давай не рискуй, давай, осторожно. Тебе еще тут охота куковать? Я тебя догнал и обогнал. Видишь, как поваливаю.

– Кто кого проводит? – мечтательно говорит Умраян.

– Догоняй – выздоравливай, и вместе двинем. Ты хочешь в мой дивизион? Ты ведь артиллерист?

– Тце! – соглашается Умраян.

– Все поломаем. Проскочим через десять застав. «Товарищ Яшанин, доложу, с пополнением прибыл. Умраянчика, вон какого красавчика приволок». Жаль только, девчонки для тебя в полку не осталось.

– Голова, сердце Лолэй заполнено – вот так, – показывает Умраян, как велика у него голова от Лели, как раздалась грудь от вздохов по ней.

Я молчу, и тогда Умраян продолжает:

– Шутка шуткой, а сердце растревожилось.

– Да. Леля – это заковычка, – говорю я. – Ну, хоть раз ее поцеловал?

– Нэ позволяет.

– Беда только с вами, – шутя, сокрушаюсь я и советую: – Хоть бы к матери сходил, поговорил бы с ней. Кавказ похвалил. Легче бы стало.

– Хватит, Дэхэв. Опять ты меня… как это? Заводишь.

Меня трогает искренность Умраянова волнения.

– Ты, Умраянчик, дороже мне всех. Люблю тебя, горячая кавказская душа. Пусть не в свой полк, пусть в другой какой – поедешь со мной? Скажи.

– С тобой поеду… вездэ, – говорит Умраян, как о давно решенном, и резко кивает головой.

– Спасибо тебе. Дай руку, друг. Я без друга не могу. Такой ты мне – как раз. Верный, горячий.

– Сэрдытый.

– Какой ты сердитый. Мальчишка ведь. Мягче сердца не встречал.

– Где шутка, где серьез? Ты и на фронте надо мной шутка шутить будэшь?

– Буду, Умраянчик. Куда от этого денешься.

– С-а-авсем характер испортишь, – весело блестит глазами Умраян и смеется, потом обостряется его взгляд, он передвигает фуражку и останавливается. – Это не тот дом, не Лолын?

Мы не заметили, что давно уже идем по задам поселка. Совсем неожиданно встал перед нами дубок, цепко держатся на нем медные листья, и, казалось, медленный звон идет от них. О чем звенят они? Кого провожают, что ли?

– А знаешь, – спохватываюсь я. – Леля вчера дежурство пропустила.

– Два дежурства, – поправляет Умраян.

– Тебе видней. Но что же с ней? Не заболела?

– Спрашивал санитарку – смеется.

– Значит, здорова. Может, в город отпросилась. Зайдем? Как смотришь на это?

Умраян искоса глядит на меня, не затеваю ли чего, и садится на пригретую жухлую траву.

– Подумаем.

– Давай подумаем, – присаживаюсь рядом я.

За разгороженным по-осеннему пряслом видны сухие стебли подсолнухов. Картофельная ботва собрана в кучи. Сникшие гряды оплела сеть огуречных веток. Стерня проса стала вовсе белой, так она успела поседеть под солнцем; похоже, в огороде нынче работал кто-то: лопата воткнута в землю, и грабли валяются зубьями кверху.

– Явимся – что скажем? Стыдно, – толкает меня локтем Умраян.

– А то и скажем, что стосковались, проведать пришли. Голову не снимут.

Во дворе закудахтала курица, захлопала крыльями и вознеслась на забор. То же проделал петух. Оранжевыми шарами они свалились в огород, забегали по грядам и на миг скрылись за копной соломы. После петух опустил крыло, сделал победный танец и генеральской поступью пошагал к калитке, откуда уже выходила хозяйка, обеспокоенная беспорядками.

– Кыш во двор! Мало места там! Да кто это сидит? – Настасья Ивановна козырьком приставила руку и разглядывала нас.

– Не воры, не украдем, – засмеялись мы.

– Это летошные помощники мои? Или чо ли? – улыбнулась она: – Дак и заходили бы.

– Да уж зайдем, Настасья Ивановна, извините.

Еще тот раз я осмотрел стену с фотографиями. Чаще других встречался усатый гвардеец. Лелин отец. Жизнь его отображалась с самого момента женитьбы на Лелиной матери. Вот уж они сидят втроем с Лелей на руках. Вот уж война, и пошли фотографии фронтовые, все больше подле машины, в короткой, под самый ремень, гимнастерке, с одной медалью, с двумя, а вот и Красная Звезда и гвардейский значок на правой стороне груди. А вот и совсем свежая карточка. Да ведь это старшина тот снят, что с нами выпивал! Да ведь это Леля рядом с ним стоит! Подумай-ка! Неспроста в голову пало мне: старшинка-то вовсе не случайно на гостевой шумок явился. Ведь он и глазом не повел тогда в сторону Лели, и все улыбался, и о фронте вспоминал. Такая карточка свежая, и рамка, должно быть, самим старшиной вырезана лобзиком из фанерки и выкрашена детской акварельной краской.

– Что увидел нового, так разглядываешь? – спросил Умраян.

– Ничего. То, что видел с тобой раньше, – ответил я и постарался живее отойти от фотографии. – Ну, побывали, повстречались и пойдем.

Было у меня такое желание – тотчас уйти, но Умраян покойно развалился на стуле и даже отважился спросить:

– Настасья Ивановна, не найдется у вас поллитровочка?

– Фартовые! Где-то маленько осталось, – ответила она, весело подмигивая, и полезла в подполье.

– Вы ни о чем другом не беспокойтесь. Мы выпьем и уйдем, – сказал я.

– Как так «не беспокойтесь». У меня огурчики есть и колбаски малость осталось.

Я поторопил Умраяна выпить и засобирался, говоря:

– Пошли. Лелечки нет, видно, в город уехала.

– Да ведь она… – заговорила было Настасья Ивановна, расплываясь в счастливой улыбке, но я перебил ее:

– Знаем, знаем, Настасья Ивановна. То купить надо, это. Что в вашем городишке купишь? За обновкой поехала, так и надо.

– Какая обновка. Тут такое