Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Я заворачиваю гипс к носу Вилкова и, как журавль, стою на одной ноге. Мы стараемся не слышать запаха ран. Мы пьем теплый отяжелевший воздух лета. Рядом за решетником дремлет яблонька, или затаилась она и прислушивается, как по телу ее от земли крадется сладкий сок, каждую ветку пропитывает, и яблоки полнятся, тяжелеют, на солнечной половинке румянец уж завязался.

Аникин ногу поджившую отставил и смеется над нами. Ему скоро переводиться в рабочую команду, а там и на фронт. И, может, прогулка эта прощальная.

– Ну, сваты! С вами к вечеру до невесты не доберемся.

Говорит он так, конечно, и за Умраяна, тот нетерпеливо поглядывает на бугорчик, который нам еще предстоит одолеть. Гремя костылями, мы поднимаемся. Издали нас можно принять за учителя с учениками, так длинен Вилков. Не в два ли раза он и старше нас? При ясном свете вымыто серебрятся виски. Ему идти тяжело, останавливаясь, он стаскивает пилотку и, как промокашкой, собирает пот с лица. Мы с ним первый раз так близко видим уходящее лето, примолкшие в невидимой работе сады, собак, гавкающих из подворотен, косые взмывы ласточек, горячую и мягкую пыль под ногами. Это где же мы были, лето? Вроде бы от смерти жили далеконько и ранены не в голову, не в живот, всего-то в ноги, а не видели тебя, лето, забыли твое дыхание и, казалось, свыклись с кроватной жизнью, а вот встретились и, гляди ты, как сердце стучит, даже боязно, как бы лишне не надышаться, не наглядеться, и так уж голова кружится.

– Это там что такое мельтешит? – уставшим голосом спрашивает Вилков.

– Да это же рынок, Петрович, – отвечает Аникин. Он все изведал тут, все обхромал и познал.

– Рынок! Глянем, глянем, что за рынок нынче, – говорит Вилков, устало тычась на костылях.

Районный рыночек, несогласно с уборочной порой, люден и пыжится ранешней довоенной прыткостью. Лишь товары все насорила война. Все готовое, все с плеч, живой музей военный. Бабка на прилавке разметала гимнастерки, у которых и карманы-то еще не примялись, вздутые от солдатских бумаг, шаровары, исподнее с вязками, как у детских распашонок, кирзаки с перетертыми подковами.

Деваха зрелых лет озорные глаза затенила козырьком ненадеванной фуражки, на плечи плащпалатку накинула. От фуражки Умраяновы глаза заблестели, надел ее на ладную пышную голову – как раз впору, справился о цене и засвистал, выпучившись:

– Дэушка! Вы грабите!

Одетый в солдатское старье дряхлый дед продает кусок портяночной бязи, прореху распирают карманы, набитые чем-то тяжелым и угловатым.

– Что там такое у те, деда?

– Зажигалки. С месяшной заправкой.

Дед вынимает пэтээровский патрон, увенчанный колесиком, чиркает раз пятнадцать, корявыми пальцами расправляет фитилек, морщась и сосредоточась, чиркает вновь и, сунув в карман, вынимает другую зажигалку.

– Энту попробуем.

Баба из-под тряпочки показывает кусок желтого шпика, привезённого из заморской великой державы.

Вилков щупает хлопчатобумажную гимнастерку, на себя прикидывает: на груди ее столько же темных невыжженных солнцем пятен, сколько медалей и орденов у самого. Зачем-то он на солнце проглядывает вещицу, и малые глаза вовсе узкими стали, и влага их затмила. Пот, видно, скатился на глаза его, вон как солнце палит. Но отчего губы вздрагивают?

– Гляди ты, батюшки! И тут окрепла, оправилась, – хлипким голосом говорит Вилков, и всем понятно, кто она – земля, значит, наша. Это не жмых того страшного года – это шпиг, пусть американский, это гусь и курица, хоть и дорогие – не подступишься. Зелени разной по прилавкам раскидано, помидоры алеют в двух-трех корзинах.

– Это хорошо, – говорит растроганно Вилков. – Это слава те господи!

– Ты в бога веришь? – спрашиваю я.

– Тут надо сказать. Тут не грех. А это почем же у тебя морковка?

Продает ее человек зрелых лет, широк в кости и красен, как товар его. Продавец в кителе с большого чина и в артиллерийской фуражке. Пристегни погоны – и сойдет за генерала.

– Не для купли же спрашиваешь. Так! Кормят же вас. Так? – громогласно отвечает мужчина, его поддерживает старушенция.

– И ходють тут, ходють, испрашивают попусту. Вас три гошпиталя. Язык отмелишь отвечамши.

– Бабуся! Просили два слова, а ты речугу завернула, – хохочет Аникин.

– Ну, десять рублей пучок. Так? Ну, купишь? Так? – взъяряется мужчина, как оратор, опираясь на прилавок, а меня так и стегнуло по голове: старшинка это, вот такой же был у меня в дивизионе. Хозяйственная хватка и на побывочке пригодилась. А вот сейчас узнаю, точно ли старшинка. Я сволакиваю с плеч халат, будто жарко мне, показываю полевые погоны и ордена.

– Не кричи, старшина! – урезониваю я и сам кричу так, что с непривычки хрипом пошло.

Мужчина снял руки с прилавка, прокашлялся и засверлил меня глазами, отыскивая в памяти что-то.

– Так точно, старшина, – весело отчеканил он. – Не встречались ли где, товарищ капитан?

– Угадал, значит?

– Угадали, так точно.

– По ранению дома?

– Так точно, ранен!

– Ну, хватит кричать-то, – засмеялся я и поманил его наклониться, – ты скажи тихонько, где тут этого самого… – Я пощелкал себя по шее.

Старшина хмыкнул, и запорхала на лице деловая улыбка всеведения.

– Тетка Александра! – гаркнул он в конец ряда, и скоро подплыла, вытирая руки о фартук, мамаша.

– Интересуются, – едва заметно кивнул старшина на нас.

Мамаша не торопилась. У нее привычка минуту-другую поприглядеться к человеку, попытать его цепенелой улыбкой, потом, убедившись в своих мнениях, успокоительно выравняться в лице и гусыней закачаться через весь небольшой рыночек, через пыльную улочку, будучи уверенной, что вопрошавшие не отстанут, здоровые они, на костылях ли. Мамаша ногой торкнула ворота, оставила за собой полыми, и мы гуртом ввалились в ограду. Не глянув на нас, скрылась в амбарушке, и скоро на лавке стояла с погреба потная четверть, по самое горлышко полная мутноватой жидкостью. Мамаша отпробовать просила. И Аникин тотчас исполнил ее желание. Не поморщившись, не крякнув, ничем не выдав силы содержимого, важно спросил:

– Ну и как же такая?

– Теперь одна цена, – не мешкая ответила она.

Умраян лихо выхватил из шароварного кармана деньги и набросал на колени тетке девять сотен. Не торопясь подобрать их, она попросила:

– Вы бы, ребятки, четверть-то мне назадь. Беда. Посуды одной не напасешься, не раздобудешься. Да вы иде выпивать будете?

– Мы к Леле Метелкиной, – сказал Аникин.

– К Лельке Настасьиной? Дак это рядом. Оставьте бутыль-то у их, схожу, кабыть, вечерком.

По какой-то оплошке, или к тому привычны были хозяева, ворота Лелины не заложены. Гуськом, стараясь не стучать, вошли мы в сени, в избу. От назойливых мух сестра наша закрылась марлей. Заслышав наше дыхание и покашливание, сорвала