Хозяин тайги. Повести и рассказы - Борис Андреевич Можаев

Чубатов закрыл дверь и вернулся в дом; из левой руки его текла кровь. Размазывая ее правой ладонью, сказал, кривя губы:

– Собака! Надо же – руку укусил.

– Дай я тебя платком перевяжу! – ринулась к нему Даша.

– Да пустяки!..

Она ловко и быстро перетянула платком его руку и завязала двумя узелками концы платка. Потом, тревожно заглядывая в глаза ему, спросила:

– Иван, это правда, что тебя посадят?

– Врет.

– Ваня, милый! Я так боюсь за тебя, так боюсь… – Она прижалась к его груди и заплакала.

– Успокойся, успокойся. – Он гладил ее по голове, как ребенка. – Видишь – я у тебя. Мы очень мирно беседовали с капитаном и расстались друзьями. Он даже хлопотал за меня в райисполкоме.

– Я знаешь о чем подумала? – Она запрокинула голову и опять поглядела в лицо ему. – Если тебя посадят, я стану твоей женой.

– А если нет? – Он с ласковой насмешливостью глядел на нее. – Ну, чего молчишь? Будешь раздумывать? Тогда я попрошу капитана, чтобы меня посадили сегодня же.

– Типун тебе на язык! Что ты говоришь такое? – испуганно запричитала она. – Вот беду накличешь! Разве можно смеяться над судьбой?

– А я не смеюсь. Моя судьба – ты. Она в моих руках. – Он обнял ее и поцеловал.

Им помешал стук в дверь.

– Неужели ему мало? – сказал Чубатов, оставляя ее. – Погоди, я сейчас.

Даша оправила на себе одежду, причесала волосы, обернувшись к зеркалу, и с ужасом заметила в зеркале, как в комнату входил вместе с Чубатовым капитан Коньков. Она выронила гребешок; падая, он простучал каким-то странным, сухим костяным стуком. Обернулась; все с минуту стояли как немые, глядя друг на друга.

– Иван Гаврилович, – сказал Коньков Чубатову, – я должен взять вас под стражу.

– Ваня! Ва-а-аня! – с душераздирающим криком Даша бросилась к Чубатову и зарыдала, затряслась у него на груди.

– Ну, будет, будет, – утешал ее тот и виновато Конькову: – Извините, капитан… женщина.

– Да я понимаю. Может, мне выйти на минуту?

– Нет, – твердо сказал Чубатов. – Когда болит зуб, его сразу надо дергать.

Даша умолкла внезапно и теперь смотрела во все глаза на Чубатова. Иван поцеловал ее как-то церемонно и обернулся к Конькову.

– Я готов, капитан. – Хлопнул себя по животу: – У меня зипун – весь пожиток. – Потом Даше: – Чего понадобится, попрошу у тебя.

– Я все принесу, – пролепетала она.

– Да, вот еще! – Чубатов вскинул голову и как-то весело посмотрел на Конькова. – Капитан, а можно мне идти с гитарой?

– Можно… до самой камеры.

– Вот спасибо! – Чубатов снял со стены гитару, подошел к Даше, еще раз поцеловал ее. – Не горюй! – И потом капитану: – Пошли!

Чубатов шел рядом с Коньковым, как с приятелем, и пел под гитару:

Я поднялся к тебе на Большой перевал, Я все ноги разбил, я все путы порвал…

Прохожие и подумать не могли, что один из этих двоих был арестованным, второй же – конвоиром.

А Даша стояла на крыльце, прислонившись к дверному косяку, и смотрела невидящими глазами прямо перед собой в темноту, откуда долетала к ней, все отдаляясь, негромкая песня Чубатова.

19

Коньков пришел домой поздно, в скверном настроении. Моросил дождь, и на сапоги налипла ковлагами придорожная глина. Обчищая об железную скобу сапоги, еще подумал: теперь бы выпить не грех с каким-нибудь приятелем. А Ленка разве компаньон в таком деле. Да еще и обругает, если предложишь.

Он постучал в оконный наличник. В сенях тотчас вспыхнул свет. Значит, ждала, с невольным одобрением подумал Коньков.

– Ты чего такой хмурый? – спросила она с порога. – Иль проголодался?

– С прокурором поцапался, – отвечал Коньков, снимая плащ. – Дело у меня забирает.

– Подумаешь, беда какая. Отдай, пусть потешится.

– А тебя, говорит, накажем.

– За что?

– Чубатова посадили… А я не согласен.

– Ах ты! Какая жалость! – всплеснула руками Лена. – Не везет этой Дашке, опять ей горе мыкать в одиночестве.

Коньков присел на лавку, снял мокрые сапоги, надел шлепанцы.

– Начфин его гробит. Но мы еще посмотрим.

– Лень, а у нас гость!

– Иди ты! – обрадовался Коньков.

– Пошли! Чего расселся?

– Идем, идем, – весело отозвался Коньков, потирая озябшие руки.

Посреди зала в красном креслице важно восседал Арсё и курил свою бронзовую трубочку. На нем были легкие бурые олочи, расшитый по бортам и вороту синий халат, а на голове покоилась старомодная, плетенная из черной соломы шляпа с вуалеткой. Сбоку над щекой свисал белый ярлык с указанием цены этой шляпы. Своя же заношенная кепка лежала на коленях.

– Арсё! Какими судьбами? – радостно приветствовал его Коньков.

– В город приезжал… шляпу купил. – Арсё мундштуком трубочки указал на голову.

– Шляпа-то дамская!

– Ну и что? Мне очень нравится. Красивая шляпа. Внуку подарю или внучке.

– Где ты ее раскопал? Таких уж не носят лет десять.

– Почему?

– На ней вуалетка.

– Какой вуалетка? – Арсё снял шляпу и с любопытством разглядывал ее.

– А вот вуалетка, – указал Коньков на вуалетку частого плетения с черными мушками.

– Это накомарник, понимаешь, – сказал Арсё, снова примеривая на себя шляпу.

Коньков засмеялся:

– Ты бы хоть ярлык с ценой срезал.

– Это? Зачем? Красиво… И все узнают, сколько деньги платил.

– У тебя, брат, все продумано.

– Конечно, – согласился Арсё.

– Мать! А ну-ка, накрывай на стол, чего погорячее! – крикнул Коньков жене, хлопотавшей в прихожей, и снова Арсё: – Как ты меня нашел?

– Наши люди говорили.

– Откуда они знают, где я живу?

– Наши люди все знают.

– Пра-авильно, – усмехнулся Коньков, принимая от Елены тарелки и расставляя их на столе.

– Я приезжал тебе говорить: Гээнта не виноватый. Гээнта не поджигал лесной склад, – сказал, понизив голос, Арсё и подаваясь корпусом к Конькову.

– А кто же поджег его? – Коньков хоть и оживился, и блеснул огонек в глазах его, но губы кривились в чуть заметной усмешке.

– Боборыкин поджигал, – уверенно ответил Арсё.

– Кто тебе сказал?

– Никто не говорил… Сам знай.

Огонек любопытства, блеснувший было в глазах Конькова, снова угас, и он спросил скорее для приличия:

– Каким же образом ты узнал?

– Бабушка Одинка видел… Моя жена.

– Почему же она мне не сказала? – удивился Коньков.

– Она тебя боисси.

– Что же она видела?

– Она, понимаешь, дрова собирал… Там тайга, где лесной склад был. Вдруг лошадка едет, человек на ней, верхом, понимаешь. Бабушка смотри, смотри… Кто такой? Боборыкин, оказывается. Его слезал с лошадка, ходи юрта, где Гээнта спал. Бабушка за дерево прятался.

– А чего она спряталась?

– Она боисси. Боборыкин смотри кругом, никого не видал. Тогда он вынимай трубка из кармана, белый. Немножко поджигай. Дым ходил из трубка. Бабушка думал – его курить будет. Нет, понимаешь. Трубка отнес