Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Чичерин поначалу подхватил эту идею и попытался запудрить противнику мозги, объясняя, что «пираты» терроризируют советское побережье, и спокойно за этим наблюдать нельзя. Он чуть ли не предлагал совместные действия против «пиратов». Но коль вы нам помогать не хотите, заявлял он в ноте германскому послу Мирбаху, то мы можем защищать себя сами, и возражать против этого вы не можете.

– Можем! – рявкнули в Берлине.

И продолжали уверенно гнуть свою линию, играя словами и смыслами: по условиям мирного договора Черноморский флот не имеет права участвовать в военных действиях.

Автономов узнал о вторжении контрреволюционных банд в Абхазию не позже, чем узнали об этом в Москве. Как человек юридически грамотный, он был уверен, что бить по «шайке Чхенкели» нужно как можно скорее, пока она не стала официальным союзником Германии или Турции и новым субъектом мирных договоренностей соответственно. Удар со стороны Терека, захват Тифлиса заставил бы убраться мятежные банды из Абхазии. Угроза для Терской и Кубано-Черноморской республики также была бы ликвидирована.

Для такого лихого рейда нужны были силы проверенные, т. е. бойцы Сорокина, что стояли под Батайском. Однако оголять «кубано-германский» фронт Автономов не собирался. Сорокина бы он бросил на Тифлис после замены его бойцов силой, что создавалась сейчас в Невинномысской.

Не слишком ли круто для Автономова? Ведь проведение подобной операции – решение не столько военное, сколько политическое. Но коль скоро он планировал всё прокрутить через Терскую республику, которая формально тоже была самостоятельной, становится очевидным, что у такого сценария был «соавтор» – Терский Совнарком.

К сожалению, Трифонов не встретил Автономова в первые дни своей командировки. И сделал выводы о его планах со слов Иванова и Равиковича: бездарные планы, оголение фронта.

10 мая Трифонов выезжает вместе с Равиковичем в Новороссийск.

Там ему жалуются на Саблина: адмирал – диктатор, адмирал – контрреволюционер. И то и другое подтверждают реющие над многими судами андреевские флаги.

– А Автономов, между прочим, – докладывали Трифонову местные партийцы, – вёл с диктатором Саблиным почтительные беседы! Что за политическая близорукость? От неё и до контрреволюции – рукой подать…

Выслушав новороссийских товарищей, он сказал, что неплохо было бы назначить на флот комиссара, который бы контролировал политическую обстановку на судах.

Потом он посетил несколько черноморских отрядов и отметил, что хорошей дисциплиной отличается только отряд, которым командовал латыш Карл Иванович Калнин. И тут же решил, что из Калнина бы вышел неплохой командующий всеми войсками.

Терскую область он почему-то не посещает. Или сам не хочет, или Иванов с Равиковичем выстроили маршрут, как надо, показав места и людей «не в пользу Автономова».

В общем, день-другой, и Валентин Андреевич Трифонов окончательно становится на сторону Иванова и Равиковича.

План действий разрабатывается решительный: Автономова отстранить, «почистить» всех его дружков, а при попытках неповиновения… прибегнуть к расстрелам. К таким решениям подталкивает не только увиденное и услышанное. Трифонов-сын пишет о том, что у Трифонова-отца сложились скверные отношения с Антоновым-Овсеенко. Неизвестно, как сыну, но отцу-то было точно известно: «бездарному» Автономову поручил создавать Юго-Восточную армию ненавистный ему Антонов.

«14 мая, – читаем в «Отблеске костра», – Трифонов приехал в Екатеринодар и встретился наконец с главкомом войск Северного Кавказа Автономовым, который только что вернулся из Армавира».

«Наконец» воспринимается как едкая ирония. Искали его, искали, шатался Автономов непонятно-где, и обнаружился в Армавире! Ну, наконец-то! Не соблаговолите ли явиться в Екатеринодар?

Дальнейшие события, со слов самого Автономова, развивались так:

«Я застал в Екатеринодаре чрезвычайного комиссара Трифонова, который, не зная меня, дал телеграмму о моём смещении. Мотивировал он это тем, что я хочу двинуть отряд Сорокина в Терскую область для взятия Тифлиса и Военно-Грузинской дороги…»

Итак, «наконец!» И вправду, наконец. Они встречаются.

Два казака. Два очкарика. Один, правда, со взглядом открытым и доброжелательным, другой с колким и подозрительным: вот этот что ли главком? Вот этот направо и налево расстреливает?

«Мне сказали, что я должен снять свои полномочия и передать полковнику Калнину; я сказал, что он не полковник, а прапорщик, хотя очень боевой…»

Трифонов-сын в своей книге не рассказывает о результатах той беседы. Автономов упоминает о них лаконично:

«…мне опять выразили доверие и предложили продолжить командование войсками».

Неужели Трифонов поменял своё отношение к «брату-казаку»? По какой причине? После шутки про «боевого прапорщика» Калнина?

Скорее всего, Валентин Андреевич, хоть и наскоро, но всё же выслушал Александра Исидоровича, после чего несколько «сбавил обороты». Точно вспомнил о первой своей телеграмме: «Нужно постепенно и планомерно вводить и людей, и события в русло…» и решил не брать на себя ответственность. Решил посоветоваться с опытными товарищами. Их было двое, и находились они в Царицыне. Первым был Евгений Андреевич Трифонов, родной брат его, назначенный 13 апреля 1918 года военным правительственным комиссаром южнорусских областей – главный начальник над местными военными комиссарами. Вторым – Серго Орджоникидзе, которого уполномочил на комиссарство по всем делам юга России Совнарком.

14 мая Валентин Андреевич выехал в Тихорецкую, ещё раз пообщался с Сорокиным, вновь сделал какие-то новые выводы и телеграфировал Иванову: «Никаких расстрелов не производить, никаких приказов не издавать».

Но уже 17-го, в Царицыне, он возвращается к прежней позиции.

«…Объездил всю Кубанскую и Черноморскую области, – сообщал он в Москву, – положение очень сложное, запутанное и серьёзное. Автономов [как] командующий войсками никуда не годится в оперативном отношении. Операциями никто не занимается и меньше всего ими занимается командующий. Я ультимативно поставил перед кубанскими организациями требование сменить командующего. Временно командующим выдвинул Калнина, нач-ка отряда, действующего на побережье. Нужно, чтобы вы подтвердили моё требование…»

На повторение агрессивного разворота повлиял, по всей видимости, брат.

Дон, Царицын – Евгений Андреевич находился в этих краях с начала гражданской войны. Он участвовал в боях с калединцами, и после захвата красными войсками Ростова какое-то время был комендантом города. В отличие от Валентина Андреевича, у него имелось больше сведений о раскладе политических сил на Дону. Он знал о дружбе Автономова с Голубовым, он был свидетелем так называемого мятежа последнего. И подвёл брата к такому выводу выводу:

Автономов, Голубов и прочие «местные самородки» – не большевики! «Левая группа», беспартийные – что с них взять? Слишком самостоятельные, но политически-неотесанные. Стеньки Разины, не марксисты. Ожидать от таких можно чего угодно. Так что не сомневайся, Валя. Правы кубанские товарищи. Их сторону нужно занимать.

«…Обращаю Ваше внимание, – писал он в Москву ещё 15 мая (ни разу в Екатеринодаре не побывав), – на высшее командование Кубани. Деятельность Автономова и Сорокина вызывает большие сомнения и, по-видимому, напоминает Голубова».

Сопоставив все аргументы, чисто математически В. А. Трифонов высчитал, что аргументов «против» Автономова больше, чем «за».

И коль о чрезвычайной независимости главкома братом уже было сказано, то он решил пройтись по его «некомпетентности».

Однако можно ли считать