Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

наблюдал за происходящим Гуменный. Он знал Автономова. И тактичность его знал, и способность обижаться и злиться, и то, что он отходчив. Но какое из этих качеств будет явлено сейчас? Когда ему противостоят такие нетактичные субъекты?

Гуменного наполняло негодование. Комиссар понимал, что главная задача его – не допустить столкновения казака-главкома с Советской властью. И в то же время он не мог смириться с той ложью и несправедливостью, исходящей со стороны оппонентов его друга. Помимо этого, он видел какую-то «несерьёзность» с их стороны. Кто будет назначен на место главкома?

– Из Москвы кого-то пришлют, – лениво отвечали оппоненты, – вроде как бывшего царского генерала Снесарева.

– Кто будет командовать до его прибытия?

– Не знаем… Решим…

В этот момент зашёл вестовой и доложил о том, что пришла телеграмма с «ростовско-батайского» направления: со стороны немцев начались провокации.

Телеграмму ЧШО обсуждать отказался.

Главкома поддерживает Гуменный. Он повторяет вопрос: что будет делать ЧШО, если в течение ночи «нервозность» противника будет усиливаться?

И снова полушутливые реплики в ответ.

Приносят новую телеграмму.

– Штаб армии, – зачитывает её Павел Степанович, – просит Автономова срочно прибыть на фронт и взять ситуацию в свои руки.

И тут чувство смирения окончательно покидает главкома. Автономов ещё раз внимательно всматривается в лица присутствующих и понимает, что идти на поводу у них, мириться с их решением – не что иное, как преступная бездеятельность с его стороны.

– Вы сообщили на фронт о моем смещении?

– Нет.

– Ещё раз спрашиваю: кто будет командовать фронтом?

– Это уже не ваше дело. Решим.

Они или идиоты, или предатели – к такому выводу приходит Автономов и произносит этот вывод вслух.

Оппоненты не находят ничего умнее, как предложить расстаться до утра, а потом продолжить.

«Подозрительное предложение, – думает Автономов, – эти деятели прощаются, но сами остаются на своих местах. Очевидно, им нужна пауза, чтобы обсудить что-то ещё. И – не обстановку на фронте, они в этом деле – бакланы, понятно. Такая таинственность нужна для обсуждения чего-то секретного, не для лишних ушей. Например, моего ареста…»

Главком поднимается и молча выходит вон. За ним следует и Гуменный.

«Я был нетактичен и выбросил фразу: „В старом бардаке больше ясности, чем в вашем решении… “», – так он прокомментирует их уход в воспоминаниях.

Обо всём, что произошло, они решили проинформировать ЦИК. Комитет имел обыкновение заседать вечерами и ночами, но в этот раз никого на месте не было. Тогда они вернулись в свой вагон, поужинали, и Автономов сказал:

– Едем в Тихорецкую.

Глава 18. «Автономовщина»

В ставку они приезжают под утро, 20 мая. Там уже заседают Балабин, Жлоба, Калнин и Сорокин.

Без утайки Автономов рассказывает о том, что произошло вчерашним вечером.

– По их мнению, – заключает он, – я должен уйти в отставку. Вы с этим согласны, товарищи?

Присутствующие отчаянно машут руками: нет, мы с этим не согласны.

Автономов решает спросить то же самое у рядового и средне-командного состава. Для этого он выезжает в станицу Кущевская, где начал свою работу фронтовой съезд, и то же самое сообщает бойцам.

Бойцы клянутся ему в верности до гроба. Главкому аплодируют, кричат «ура», летят кверху шапки и фуражки, палят воины из винтовок в небо:

– Да здравствует наш главком – Александр Исидорович Автономов!

А в Москву, во все войска Северного Кавказа, Терский Совнарком и местные Советы летят телеграммы за авторством Штаба. Смысл их сводился к тому, что Автономов отстранён от должности главкома, все войска должны стоять на месте и подчиняться только приказам ЧШО. Автономов – враг революции.

Автономов поначалу не отвечает: он решает дождаться комментариев Москвы. Но тут приходит известие из Невинномысской. Наглов опять докладывает: наш отряд уже погрузился в вагоны, чтобы отправиться на фронт, а нам сообщили, что Автономов предатель, и требуют выдвинуться в Екатеринодар.

Это выбешивает Автономова. Он даёт телеграмму во все органы власти и штабы Северного Кавказа примерно такого содержания: «Открыт заговор немецких шпионов, заседающих в Чрезвычайном штабе обороны».

…ЧШО между тем проводит совместное с ЦИК заседание, на котором Кубано-Черноморский исполком занимает их сторону. Теперь они воюют против Автономова вместе, по военным отрядам летят новые телеграммы, и пока они летят, принимается решение поговорить с Автономовым по прямому проводу.

Провести разговор поручают Турецкому, и тот с готовностью берётся за дело:

– У аппарата член Чрезвычайного штаба обороны Турецкий!

Чётко, отрывисто и быстро произносятся эти слова, так, как может произносить их важный начальник. Величественно глядя на машинистку.

Оживает телеграфный аппарат на станции Тихорецкая. Приходят в движение все механизмы, крутится колесо, ритмично постукивают все детальки, точно пародируя Турецкого.

– Признаёте ли вы Советскую власть?

Щурится и презрительно ухмыляется главком. Скользит по его ладони телеграфная лента.

– Печатайте!

И опускаются тонкие красивые пальцы тихорецкой машинистки на клавиши.

Читает коварный Турецкий на том конце, что признаёт Советскую власть Автономов, но тех, кто объявил себя ею «самочинно», не будучи избранными народом Кубани в состав ЦИК, признавать не желает и намерен вести борьбу с ними. Если Кубано-Черноморский ЦИК сместил его, то это решение незаконное: ЦИК не вправе брать на себя функции «центральной российской власти».

Турецкий протестует: действия местных властей согласованы с Москвой, товарищ Автономов. И вообще, скоро сюда прибудут бывший царский генерал Снесарев и комиссар Трифонов. Они будут командовать войсками! А вы, Автономов, – предатель! Вы идёте против Советской власти, и вас ждет несмываемый позор. Одумайтесь…

По поводу Снесарева Автономов на тот момент ничего не знал. За его назначение боролись братья Трифоновы, телеграфируя из Царицына в Москву.

Тон его меняется, и удивленно моргает машинистка. Спокойный юридически-лаконичный стиль оборачивается страстной проповедью:

– Не думаю и не мечтаю о терновом венце, – слышит она. – Я взял тяжёлый крест и несу его так, как нёс четыре месяца. Смерти я не боюсь, она является для меня желанным покоем от этого кошмара, в котором я сейчас нахожусь. Я считаю себя честным и чистым потому, что творю благо народа, во имя революции…

Это неожиданное изменение стиля можно объяснить тем, что Автономов вдруг понимает: слова его про «ЦИК не вправе брать на себя функции центральной власти» – не более чем юридическая эквилибристика. Да, именно центральная власть выдала ему мандат на право формировать армии. Однако последующие назначения его главкомом войск Северного Кавказа, а потом Кубани и Черноморья проводила как раз власть местная, путем голосования! Нестыковочка, Александр Исидорович…

Осознавая формальную свою неправоту и явно нервничая, он усиливает аргументацию этой кричащей прозой, и, не дав опомниться оппоненту, переходит от требований к намерениям. Тут уже всё и вовсе по-казацки, по принципу – шашки наголо, и будь,