«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

мирской жизни, по-своему «статусу», – будто в некоем фантастическом зверином карнавале:

В ту пору звери собиралися

Ко тому ли медведю, к большому боярину,

Приходили звери большие,

Прибегали тут зверишки меньшие.

Прибегал туто волк-дворянин,

У него-то зубы закусливые,

У него-то глаза завистливые.

Приходил тут бобр, торговый гость,

У него-то, бобра, жирный хвост.

Приходила ласточка-дворяночка,

Приходила белочка-княгинечка,

Приходила лисица-подьячиха,

Подьячиха-казначеиха,

Приходил скоморох-горностаюшка,

Приходил байбак тут игумен,

Живет он, байбак, позадь гумен.

Прибегал тут зайка-смерд,

Зайка беленький, зайка серенький.

Приходил целовальник-ёж,

Всё-то, ёж, он ёжится,

Всё-то он щетинится.

Сказка, начатая чудотворной Болдинской осенью, то ли обрывается, то ли заканчивается… И хоть не секрет, что «сказка ложь, да в ней намёк», но вот урок, данный Пушкиным в «Сказке о медведихе», не только для добрых молодцев!

Дрессированный косолапый. Рисунок Пушкина.

«Большой, взъерошенный медведь»

Как же забыть о медведе, что тяжело «ввалился» в страшный сон Татьяны? И тотчас стал полноценным героем романа!

Как на досадную разлуку,

Татьяна ропщет на ручей;

Не видит никого, кто руку

С той стороны подал бы ей;

Но вдруг сугроб зашевелился,

И кто ж из-под него явился?

Большой, взъерошенный медведь:

Татьяна ах! а он реветь,

И лапу с острыми когтями

Ей протянул; она скрепясь

Дрожащей ручкой оперлась

И боязливыми шагами

Перебралась через ручей;

Пошла – и что ж? медведь за ней!

Но, как ни тщится, не убежать Татьяне от несносного для неё «косматого лакея». И что ж?

Упала в снег; медведь проворно

Ее хватает и несет;

Она бесчувственно-покорна,

Не шевельнется, не дохнет;

Он мчит ее лесной дорогой…

Является в ночном видении Тани и лесной шалаш:

Медведь промолвил: «Здесь мой кум:

Погрейся у него немножко!»

И в сени прямо он идет,

И на порог ее кладет.

Сон, полный мистики и предсказаний, – ведь «большой, взъерошенный медведь», по народным поверьям, слыл вестником сватовства и женитьбы, а иногда – гибели. Как говаривали, сон в руку, – сбылось и то и другое с героями «Онегина». Вещий тот сон! Да и будущий муж Татьяны, генерал, волею автора окажется если не кумом Евгения, то его дальним родичем.

Сон Татьяны. Гравюра с рисунка И. Волкова. 1891 г.

Есть в том своя неслучайность, что пятую, самую мистическую и самую загадочную главу романа, исполненную скрытыми смыслами, Пушкин предварил строками из баллады Жуковского:

О, не знай сих страшных снов

Ты, моя Светлана!

Правда, Василий Андреевич нашёл для своей «Светланы» утешительные строчки, дарящие надежду, что страшный сон героини не сбудется и дни её вовек не омрачат грусть да печаль: «Будь, Создатель, ей покров!» Воистину, то надёжный заслон от всех фатальных пророчеств и недобрых предсказаний!

«Природы древний календарь»

Янтарь и яхонт винограда…

Александр Пушкин

Солнечный камень

Янтарные россыпи в поэтике Пушкина. Их не так уж много, но что то за самоцветы! «Рассыпаны» они и по страницам «Бахчисарайского фонтана»:

Гирей сидел потупя взор;

Янтарь в устах его дымился;

Безмолвно раболепный двор

Вкруг хана грозного теснился.

Всё было тихо во дворце…

Сколь яркая деталь в образе сурового восточного владыки: «Янтарь в устах его дымился»! Словно преддверие грядущих бедствий и гибельных страстей…

Кабинет Онегина. «Янтарь на трубках Цареграда….» Иллюстрация к «Евгению Онегину». Художница Е. Самокиш-Судковская. 1908 г.

Схожие турецкие курительные трубки с янтарными мундштуками украшали и модный петербургский кабинет Онегина:

Янтарь на трубках Цареграда,

Фарфор и бронза на столе,

И, чувств изнеженных отрада,

Духи в граненом хрустале…

Вновь раскроем «Бахчисарайский фонтан»:

Волшебный край, очей отрада!

Всё живо там: холмы, леса,

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса,

И струй и тополей прохлада…

Солнечным камнем видятся Пушкину сочные кисти винограда. Ах, как памятны ему яркие южные красоты Тавриды!

Всё живо там, всё там очей отрада,

Сады татар, селенья, города;

Отражена волнами скал громада,

В морской дали теряются суда,

Янтарь висит на лозах винограда;

В лугах шумят бродящие стада…

Однако же тёплые янтарные краски легко сыскать и в краях, далёких от полуденных. Вот они ясно-морозным зимним утром вместе с лучами солнца пробиваются сквозь оконца забытой барской усадьбы:

Вся комната янтарным блеском озарена…

Но что это за поэтический самоцвет янтарь, словно впитавший в себя жар огненного светила? У него долгая, почти мистическая, богатейшая «родословная». И берущая истоки из «царства растений».

Янтарная почта

Тысячелетиями северное холодное море щедро бросает на песчаные отмели россыпи золотых янтарей… Где плещутся ныне балтийские воды, сорок миллионов лет назад, на месте древнего материка Фенноскандии буйно росли янтароносные леса. Сквозь кущи мирт и лавров, заросли магнолий и низкорослых пальм, густо повитых лианами, тянулись к солнцу гигантские пятидесятиметровые сосны.

Земные часы отсчитывали эоценовое время: шёл палеогеновый период великой кайнозойской эры. Что происходило тогда на Земле – содрогалась ли она от неистовства магнитных бурь, изнывала ли от нещадно палящего солнца? – только лесные великаны стали вдруг обильно истекать смолой. Живица заполняла все пустоты под корой, с силой разрывая её, стекала по шершавым стволам, застывала янтарными каплями и сосульками, причудливыми наростами обволакивала древесные раны. Но нужны были ещё миллионы лет земного погребения, прежде чем сосновая смола обратилась чудесным самоцветом.

Случались в жизни янтарного леса и маленькие трагедии: в липучей душистой смоле увязали самые мелкие и многочисленные представители лесной фауны – комары и термиты, поденки и многоножки. Прозрачный саркофаг надежно берёг их от земного тления, и века не могли нарушить ни единой прожилки на крылышках янтарных пленников.

Когда-то Иммануил Кант, созерцая заключённую в прозрачный камень мушку, воскликнул: «О, если бы