Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

Так «подходящим» или все же врагом? И, если товарищ путал литературу, пропаганду и жизнь, о каком «обширном интеллектуальном горизонте» можно говорить? Можно подумать, мы «Голос Америки» не слышали — он был рассчитан далеко не на интеллектуалов. Какое именно мнение выражал доктор в «горячих политических спорах», демонстрируя «агрессивное поведение»?

Приемный сын Этингера Яков, студент истфака, арестованный месяцем раньше, на допросе говорил: «Мы критиковали все советское — культуру, науку, литературу, внутреннюю и внешнюю политику правительства, клеветнически называя Советский Союз “полицейским”, “фашистским” государством. И мы обвиняли советское руководство в проведении агрессивной иностранной политики, которая могла бы развязать новую мировую войну».

Знакомо? Более чем! Те из читателей, кто вырос в СССР, помнят, что именно таким было настроение значительной части советской интеллигенции. Сейчас таких товарищей, впрочем, тоже хватает. Их объявляют иноагентами, а если они распространяют в своих блогах фейки, то и сажают. Тогда для них существовала статья 58–10 («антисоветская агитация и пропаганда»), по которой тоже сажали. В чем разница? Интернета не было, зато имели место разговоры на кухнях и в курилках. Охват, конечно, несравним, зато народ тогда был куда более доверчив, так что срабатывало не хуже, старшее поколение может выступить свидетелем…

Власть в России ругали всегда. Обычно она относилась к этому благодушно, но иногда, в минуту жизни трудную, к говорунам начинали принимать меры. И осень 1950 года была именно таким временем. С конца 40-х годов разведка приносила Сталину американские планы атомного нападения на СССР. 25 июня 1950 года началась война в Корее, в октябре в нее вмешался Советский Союз. Ситуация из послевоенной все больше перетекала в предвоенную, и МГБ, как ему и полагалось перед возможной схваткой, начало искать внутри страны предполагаемую «пятую колонну» потенциального противника.

Долго искать ее не приходилось. Настроение в интеллигентской среде было как раз подходящим — если бы статью 58–10[55] применяли во всей ее строгости, представителей этой социальной группы на свободе осталось бы крайне мало.

Еще в 1948 году Сталин говорил вещи, под которыми мы, нынешние, хлебнувшие «дружеских отношений с Западом», подписались бы обеими руками. Вот, например, воспоминания Константина Симонова (сценка веселая, жаль резать, так что привожу со многими купюрами, но со всеми приколами):

«— А вот есть такая тема, которая очень важна… Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей… у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра… Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: — Засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным…

Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет снимать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь они и хвосты задрали.

Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил:

— Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, десять лет эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает… а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у наших интеллигентов…»

И ведь какое словечко-то использовал вождь для обозначения этой борьбы: низкопоклонство. Откуда только выкопал?

Надо ли говорить, что в условиях военной угрозы вылизывание вероятного противника опасно для государства? И стоит ли удивляться, что в 1950 году, когда ситуация стала острой, этих товарищей посчитали потенциальной «пятой колонной» и стали брать — их болтовня была уголовно наказуемым деянием. Тем более врач, который лечит людей из государственной верхушки, — лакомый кусочек для иностранных спецслужб. Нет, «залечить» высокопоставленного пациента ему вряд ли удастся, поскольку план лечения составляется не одним врачом, каким бы распрофессором он ни был. Но вот передать (или выболтать) совершенно секретную информацию о состоянии здоровья государственных деятелей — легко!

Первый звоночек прозвенел еще летом 1949 года — Этингера уволили из ММИ. Доктор, впрочем, не пропал в безвестности, став консультантом в поликлинике Министерства нефтяной промышленности — Берия, который курировал отрасль, привечал любых специалистов, лишь бы дело знали. Однако профессор не унялся. Специалисты из МГБ оборудовали его дом подслушивающим устройством и получили массу доказательств, вплоть до фразы, что «тот, кто смог бы освободить страну от такого чудовища, как Сталин, стал бы героем»[56].

Чекисты предлагали арестовать его еще весной 1950 года, но тогда Сталин не дал добро («полицейское, фашистское» государство, ага! В гитлеровской Германии доктор давно бы уже нары полировал) и согласился лишь осенью того же года. Что произошло в промежутке? Да ничего особенного: Советский Союз всего лишь вмешался в события в Корее, советские и американские летчики начали летать с разных сторон одной границы, и любой пустяк мог вызвать войну. Ни в чем, кроме разговоров, профессор повинен не был, однако разговаривал он чрезвычайно активно, а статью 58–10 никто не отменял.

Дальше доктору не повезло со следователем. Следствие вел подполковник Рюмин, который, узнав, что Этингер в свое время лечил бывшего первого секретаря московского обкома Щербакова, умершего в мае 1945 года, решил заработать орден.

Тут надо кое-что пояснить. Весной 1938 года на третьем «кремлевском» процессе были приговорены к расстрелу двое высокопоставленных врачей — Плетнев и Левин, обвинявшиеся в том, что они «залечили» нескольких известных людей: Максима Горького, его сына, начальника ОГПУ Менжинского… Как там на самом деле было — бог весть, но дело прогремело на всю страну. И неудивительно, что Рюмин решил сделать из доктора Этингера второго Плетнева — золотое яблочко прямо-таки просилось в руки.

За полтора месяца профессора допрашивали 37 раз. Бить его не били, но работали жестко: допросы длились по много часов, по некоторым данным, пожилого больного человека заставляли все это время стоять на ногах перед следователем. В итоге 2 марта 1951 года профессор Этингер умер — не выдержало сердце. Проверкой дела занялась прокуратура. 30 июля 1951 года на оперативном совещании было оглашено заключение прокурора, который заявлял, «что