Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Мутных с гордостью доставал из кармана галифе, предлагая всем приходящим в его кабинет в театре закурить. Только вот курили там мало – голос берегли. Мутных предлагал также вступить артистам театра в соревнование с альпинистами Дома Красной армии и совершить свое восхождение на Эльбрус. Но не сложилось. Расстреляли директора в ноябре 1937 года.

А в 1939 году в оркестре Большого театра разоблачили музыкантов-террористов, будто бы планировавших взорвать Большой театр и ликвидировать товарища Сталина. «Среди музыкантов, – пишет Докшицер, – входивших в эту группу, были мои коллеги Борис Булгаков, Валентин Карцев, Сергей Госачинский, Борис Гольштейн и другие. Им грозила смертная казнь. Но произошло чудо. На смену палачу Ежову пришел другой палач – Берия, который в начальный период своей деятельности, желая показать свою лояльность и несправедливость действий предшественника, аннулировал несколько дел, еще не завершенных Ежовым. Таким образом, моим сослуживцам и будущим друзьям повезло: они были отпущены на свободу и до конца своих дней работали в оркестре».

Разноплановость повседневной жизни Большого театра подразумевала и самые неожиданные на сегодняшний взгляд поводы для ареста, совсем не политические. Еще до войны советским людям законодательно запретили увольняться с работы по собственному желанию, в том числе и переходить из одного театра в другой. Судили и за прогулы, за опоздания. И не важно, каким голосом поет певец, бас он или баритон, отвечать все равно придется. Тенор и заслуженный артист РСФСР Анатолий Орфенов пел в Музыкальном театре им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко, работая на полставки и в Большом театре, по совместительству. Зимой 1943 года в «Стасике» (сокращенное название!) ставили очередной шедевр композитора Ивана Дзержинского оперу «Надежда Светлова», посвященную обороне Ленинграда. Орфенову поручили исполнять партию Тойво – красноармейца финской национальности. Все шло хорошо, пока… «Репетиция, – вспоминает Орфенов, – должна была начаться в одиннадцать утра и продолжаться всего один час, а репетицию в Большом театре мне назначили на 13.00. Если бы репетицию в Театре Станиславского и Немировича-Данченко начали вовремя, все было бы хорошо. Но как это часто бывает перед премьерой, запоздали с установкой декораций, кто-то из артистов задержался на другой репетиции. Словом, репетиция вовремя не началась, и я, не рискуя сорвать репетицию в Большом театре, ушел с репетиции в Театре Станиславского. Меня не отпускали, грозили, но я, боясь, что и в Большом театре меня будут бранить за срыв репетиции, ушел. В моем архиве до сих пор лежат и повестка в суд, и приговор суда, который был для меня решающим».

Женщина-режиссер оказалась порядочным человеком, подтвердив на суде, что репетиция началась не вовремя, следовательно, Орфенов не виноват. Суд оправдал певца, который счел необходимым от греха подальше поскорее перейти в Большой театр на постоянную работу, где он и прослужил до 1955 года. А закончить эту главу хотелось бы строчками Ярослава Смелякова, сидевшего в Инте. Наиболее пронзительные стихи поэта увидели свет уже после его смерти, в перестройку. И среди них выделяется одно – о его первом следователе:

В какой обители московской,

в довольстве сытом иль нужде

сейчас живешь ты, мой Павловский,

мой крестный из НКВД?

Я унижаться не умею

и глаз от глаз не отведу,

зайди по-дружески скорее.

Зайди.

А то я сам приду.

Глава четвертая

Не стреляйте в дирижера! Заядлый рыбак Светланов и филателист Рождественский

Детский сад какой-то! – Артист миманса Женя Светланов – Николай Голованов: «Сынок, дирижером будешь!» – Новая сцена во Дворце съездов – Мелик-Пашаев, царивший в опере – Миланский состав «Аиды»: Архипова, Петров, Лисициан – Разрез выше колена – Это мой «Борис Годунов»! – Остряк Борис Хайкин – Инфаркт у главного – Негосударственные похороны – Скрипачки уходят в декрет – «Дирижер – это наш классовый враг» – Мурадели: Мура и Дели – Тюбетейки в зале и в яме – Артур Эйзен поет Ленина – Селфи с вождем – Новая сцена для репетиций – Не квартира, а филармония! – Антисоветская «Петрушка» – Рождественский клеит уголки – «Пламя Парижа» – Васька-синкопист – Голованов чертит себе брови и орет на музыкантов – Дирижеры-сталинисты – Три разных «Спартака»: Якобсон, Моисеев и Григорович – За хорошее поведение… Ленинская премия, а у Плисецкой травма! – «Щелкунчик» Григоровича и Рождественского – Фурцева о Бриттене: «Это педерастическая музыка!» – Юрий Симонов и «Невыносимонов»

Дирижер должен держать партитуру в голове, а не голову в партитуре.

Ганс фон Бюлов

Как должна складываться жизнь человека, все детство которого прошло в Большом театре, но не в зрительном зале, а за кулисами, и если его папа и мама – артисты этой прославленной труппы? Тут сомнения отпадают – ребенок будет петь, а если не петь, то танцевать, а в крайнем случае дирижировать. Причем не перед телевизором, а перед всем зрительным залом – а его самого будут показывать по этому самому телевизору. Так вышло с Евгением Светлановым, главным дирижером Большого театра в 1963–1965 годах. Другого такого вряд ли удастся сыскать – Светланов в буквальном смысле вырос в театре, ставшем для него всем – и детским садом, и школой, и «моими университетами». Его родители баритон Федор Светланов и Татьяна Светланова пели в Большом (мать позднее стала артисткой миманса). Уходя из своей таганской коммуналки на очередной спектакль, они оставляли сына с няней. А мальчик трогательно ждал (особенно по субботам) и верил, что ему принесут в подарок воздушные шарики, остававшиеся после оперы «Три толстяка», шедшей по утрам – так называемый утренник.

Шло время. Мальчика впервые привели в театр, смотреть «Спящую красавицу». Но ребенок отчетливо запомнил не подробности балета, а оркестровую яму: «В антракте я подбежал к оркестровой яме, уцепился ручками за барьер и начал рассматривать, что там, в этой яме, откуда раздавались волшебные и подлинно чарующие звуки. Я увидел, что там никого нет. Отдельные музыканты разыгрывались на инструментах, очень странных и очень разных. Из них одни были белые, другие – черные, одни были деревянные, другие были медные. Но больше всего мое внимание привлекла огромная туба. С тех пор я тубу очень полюбил, до сих пор ее люблю. Это фундамент любого оркестра. Но самое главное – сцена. Это волшебство, которое исходит со сцены в зрительный зал!»

Женя Светланов пришел в театр в то время, когда его уникальная акустика – изюминка проекта 1856 года – оказалась безнадежно испорчена. Зрительный зал архитектор Альберто Кавос, занимавшийся восстановлением театра после пожара 1853 года, уподобил огромному деревянному инструменту, выполненному из особого сорта ели – резонансного,