История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

и поломали несколько рёбер! Я не мог себе представить, что игра в футбол была такой жестокой! И это в заводской команде?! Правда на поле стадиона «Динамо» – тогда единственного в Москве большого стадиона, настоящие травмы футболистов-мастеров бывали очень редки – в то время никакие силовые приёмы не допускались, так что и травмы были нечастыми. Может быть, знаменитые мастера футбола и сами старались не вредить своим коллегам, но то, что происходило в заводских командах, увы, было фактом и достаточно устрашающим. Бедный Костя выглядел всё хуже, а потом вообще куда-то исчез совсем. Никто даже не знал – куда. Две эти истории почему-то прочно привязались к 1948, хотя история с майором завершилась позднее – к зиме 1950-го. Жизненная реальность обогащала мой собственный жизненный опыт…

Глава 10

Холодная зима и грустное лето 1949 года

Январь 1949 года ознаменовался для любителей конькобежного спорта одним приятным сюрпризом – В Центральном парке им. Горького, недалеко от входа на первом пруду открылся каток «Люкс». Люксом он был только потому, что раздевалка в нём была тёплая и внутри был буфет, где продавались чай, кофе и слоёные пирожки. На обычных катках-аллеях и на Голицинских прудах раздевалки были холодными и в буфете был лишь холодный лимонад и какие-то не слишком свежие на вид слоёные печенья. Но вход на каток «Люкс» стоил 5 рублей – больше чем на обычный каток на три рубля! Для большинства школьников это были просто большие деньги и таким образом некотрое социальное неравенство посетителей обоих катков было видимым и вполне ощутимым. Правда многие посетители «Люкса» – и дети, и взрослые – вполне демократично катались по аллеям парка и по Голицынским прудам, возвращаясь потом на свой «Люкс» и, показав номерок в качестве пропуска, шли отдыхать в тёплую раздевалку.

На катке никого не оставляло в покое московское радио – оно орало и вещало на огромных ледяных площадках и аллеях всех катков, за исключением ледового стадиона для настоящих спортсменов недалеко от входа. Там радиорупоров не было. Там занимались делом.

Во всяком случае посещение катка зимой для тысяч людей было отдушиной – там забывались дневные заботы и тревожные мысли немного уходили на второй план – они ощущались там как-то отдалённо. Хотя бы временно.

В зимние каникулы во дворе мы играли в хоккей. Большей частью с моим довоенным приятелем Женькой Волокитиным и ещё несколькими ребятами, обладавшими коньками и любившими этот спорт. Моя бабушка всё время пугала меня, что в хоккее легко сломать руку и что будет, если такое случится? К счастью её мрачные прогнозы не оправдывались, и я продолжал самозабвенно играть в зимние каникулы по полтора-два часа в день в настоящий хоккей на льду. Во время наших игр как-то отступала и неприязнь ко мне, как к «Гитаре», других участников наших команд.

* * *

Неделю зимних каникул в январе 1949 года я провёл с мамой во вновь открывшемся после войны Доме творчества кинематографистов в подмосковном Болшеве. Дом был полностью обставлен внутри «трофейной» немецкой мебелью, на стенах висели немецкие светильники-бра, а на потолках превосходные хрустальные люстры. Внизу в подвале находился кинозал, где всегда демонстрировались заграничные фильмы, никогда не шедшие на широком экране. Там часто устраивались конференции и симпозиумы кинематографистов и демонстрировались также новые работы советских кинорежиссёров.

В том январе в один из вечеров нам был показан американский фильм «Гроздья гнева» по роману Джона Стейнбека. Я не мог поверить своим глазам – фильм был совершенно коммунистическим! Моя мама была поражена не менее, чем я. «Как они там в Америке такое позволяют? Просто невероятно!» – восклицала она. Действительно это было совершенно необъяснимо – мы ведь мерили всё советскими мерками и естественно думали, как было бы невозможно поставить в СССР какой-нибудь антикоммунистический фильм. Но об Америке и её жизни мы ничего не знали, и могли только дивиться на такой, с нашей точки зрения, непорядок в их системе цензуры и разрешении экранизации подобного романа. Фильм произвёл на нас громадное впечатление – и игрой актёров, где главную роль играл всемирно-известный Генри Фонда, и мастерством других актёров, режиссёра, операторов – словом всех, создавших этот шедевр.

Роман этот, как и фильм рассказывает об одном из самых тяжёлых периодов американской истории – великой депрессии и разорении мелких фермеров, не имевших никаких средств к существованию, кроме покинутых ими ферм. Они ищут счастья в далёкой Калифорнии, но дорога туда становится дорогой бедствий. Одни умирают в дороге, другие рождаются прямо в грузовиках, третьи, не выдержав испытаний, убегают из своих семей. Только одна семья добирается до Калифорнии, где оказывается всё тоже непросто…

Это была общечеловеческая драма, понятная любой публике в любой стране мира. И конечно, этот фильм вошёл во все учебники и книги по истории мирового кинематографа и стал хрестоматийным. Так неожиданно, благодаря пребыванию в Болшеве нам открылся мир современного американского кинематографа, создавшего этот шедевр.

* * *

Прошли каникулы, начались снова тяжёлые школьные будни – уроков прибавлялось в школе всё больше, времени для занятий на скрипке и на рояле становилось всё меньше, и спать мы все, учившиеся в Центральной школе, стали всё хуже и хуже…

Несмотря на то, что отец продолжал успешно работать, несмотря на то, что весной 1949 неожиданно сняли выговор за «космополитизм», ощущение тревоги и какой-то висящей в воздухе угрозы становилось всё более явственным. Мы не знали об арестах членов ЕАК, но на Киностудии в Лиховом переулке аресты начались также с самого начала 1949-го. Кажется, одним из первых был арестован режиссёр Слуцкий. Во время войны он был командирован в Америку, а после приезда оттуда, через несколько лет получил от кого-то письмо. То ли от родственника, то ли от знакомого. Вскоре Слуцкий был арестован. Кажется, он вернулся из заключения в 1954 году, но прожил после освобождения недолго. Арестованы были несколько переводчиков экспортного отдела. Как говорили – «за связь с заграницей». Это было устрашающе для всех, кто знал арестованных, дружил с ними, да и просто работал в одном помещении.

А незадолго до этого – где-то той же зимой 48–49 года – на партийном собрании Студии было обнародовано заявление работавшего там электромонтёра, который просил «выписать» его из партии. Ему дали слово, чтобы он объяснил причины своего такого опасного для всех решения – руководству партийным комитетом могли грозить серьёзные неприятности за подобное упущение в «воспитательной работе». Монтёра попросили рассказать, каким образом он вступил