История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

В те часы он заразил меня особой любовью и преданностью скрипке на всю жизнь и вдохновил на самоотверженные, многочасовые занятия, которые сами по себе открывали новые горизонты в музыке и скрипичном исполнительстве. Я ощущаю свою благодарность милому Гарику и сегодня.

Вскоре я посетил ученический концерт учащихся старших классов ЦМШ в Большом зале Консерватории с участием оркестра школы. Дирижировал профессор М.Н.Тэриан. Солистом был Игорь Ойстрах, выступивший с 1-й частью Концерта Бетховена для скрипки с оркестром. Он играл это сочинение, как зрелый, законченный мастер. Гарик прекрасно передал стиль Концерта в сдержанности эмоций, подлинно бетховенском ритме, никогда не старался «показать себя» и свои выдающиеся виртуозные возможности, но как бы полностью «растворялся» в гениальной музыке Концерта. В будущем он стал одним из самых замечательных интерпретаторов музыки Бетховена среди скрипачей в Советском Союзе и единственным советским скрипачом, сыгравшим Концерт Бетховена для скрипки с оркестром с одним из величайших исполнителей музыки Бетховена в XX веке – Отто Клемперером.

* * *

Лето 1949 года было последним, проведённым на даче в Салтыковке. В то лето я значительно меньше играл в футбол и много больше занимался на скрипке. Встреча с Гариком Ойстрахом оказала на меня огромное стимулирующее влияние, – простой процесс соприкосновения с инструментом стал снова доставлять мне невероятное удовольствие. Я явно становился старше и начинал относиться к своему будущему с большей серьёзностью и ответственностью.

Как-то в августе, после интенсивных дневных занятий на скрипке я так устал, что рано лёг спать. Я ничего не слышал. Наутро, с трудом проснувшись, я увидел маму. Она ждала моего пробуждения и сказала, что едет в Москву. Она не сказала о причине своей поездки, но пообещала вернуться на следующий день к вечеру. Я должен был сам о себе позаботиться – разогревать себе еду на керосинке. После глубокого сна я не совсем понимал, что вероятно что-то произошло. К вечеру следующего дня мама приехала и сказала, что бабушка внезапно скончалась – войдя в квартиру, она открыла дверь в комнату и упала, поражённая внезапным «ударом». У бабушки была гипертония, но она никогда не лечилась, никогда не ходила к врачам.

Это было первой потерей члена семьи в моей жизни. Конечно возраст 14-летнего подростка не позволял ещё полностью ощутить всё значение внезапности, вечности и трагизма смерти – я понимал только, что иногда старые люди умирают, но думал, что вообще это всё же ненормально – люди должны жить очень долго… А бабушке было по моим понятиям не так много лет – всего 73 года. Я так же не мог до конца понять, что её жизнь была крайне трудной, не слишком счастливой, и вероятно с её точки зрения неудачной. Но она редко жаловалась, и если жаловалась отцу, то только на отсутствие своего «угла». Это я помню. И я прекрасно понимал, что она имела в виду, но кто из нас тогда имел свой «угол» – то есть место, где можно было остаться одному, хотя бы на время? Она жила с нами и спала в одной комнате в моим дядей – её младшим сыном. Большего отец сделать не мог – все тогда должны были быть счастливыми, если имели хоть какую-то крышу над головой. А наша «крыша» в доме на Большой Калужской была по тем временам совсем неплохой. Да и соседи – Буше – вообще жили вчетвером в одной комнате, а мы впятером – в двух. К Буше периодически приезжала сестра из Тамбова – настоящая мать Вовы Буше, или другая сестра, или сестра жены Буше Софии Николаевны, всегда приезжавшая со своим мужем. Так что мы ещё жили в приличных условиях. Но бабушку угнетало главным образом неустройство младшего сына, моего дяди. Она хотела видеть его женатым, с детьми. Этому было не суждено осуществиться при её жизни.

Интересно, что бабушка никогда не вмешивалась в моё так сказать «воспитание». Она почти никогда мне ничего не рассказывала о своей прошлой жизни, никогда не вспоминала дедушку, никогда не рассказывала никаких историй из еврейского фольклора и быта (а думаю, что знала всего немало!) – возможно, мой отец запретил ей это делать. Не в том дело, что он хотел бы меня видеть «русским», а в том, что вероятно боялся моей связи с еврейством и её даже минимального влияния на меня – он ведь член партии! А партия это очень даже не приветствовала. Так что бабушка чаще всего молчала или тяжело вздыхала. Она угощала меня своими произведениями еврейской кухни – я это очень любил. В школу я брал в свой «мешочек», как и все школьники, что-то из дома. Больше всего я любил брать бабушкин творожный «штрудель» – пирог с творогом, сделанный из тончайшего теста с уложенной внутри в длинную «колбасу» творожной массой, сдобренной ванилью – это был настоящий штрудель, которого никто кроме неё не умел делать. Кажется, только раз в жизни я встретил что-то подобное через много лет – это было в Будапеште. Вероятно, это и там готовилось по рецепту еврейской кухни.

Бабушку удалось похоронить на следующий день – хотя бы в этом еврейская традиция не была нарушена. Мне было её очень жаль – я понимал и чувствовал, что она умерла очень несчастливой…

* * *

Лето 1949 года было ознаменовано довольно примечательным событием – в Москву с концертами приехал знаменитый американский негритянский певец и актёр Поль Робсон. Официально он прибыл по поводу 150-летнего юбилея Пушкина. Конечно, пушкинский юбилей состоялся бы при всех обстоятельствах, но концерты певца, бывшего первый раз в СССР в 1934 году, привлекали огромные массы слушателей. Мы слушали по радио много раз запись его концерта в Москве в Зелёном театре Парка им. Горького. Видели мы и отрывки из его выступлений в киножурналах и короткометражных фильмах. Мало кто понимал английский, но в 1949-м году в Москве слова спиричуэлса «Когда Моисей пришёл к фараону» звучали невероятно актуально:

«Когда Моисей пришёл к фараону, он сказал – «Отпусти народ мой!» История Исхода, описанная в Библии послужила основой спиричуэлса и Робсон спел его так, что немногие, понимавшие смысл слов буквально боялись пошевельнуться – лишь год назад образовался Израиль, а гонения на евреев начинали принимать очень широкий размах – через четыре года после победы над нацизмом меч снова стал подниматься для нанесения удара по евреям – теперь уже