Мельница 5 - Михаил Васильевич Шелест

Но я думал о том, что меня, почему-то не «тревожит» Светлана. А ведь «тревожила». Когда я только появился в этом мире, я считал себя обязанным свою первую любовь превратить в «единственную». И честно думал, что у меня получится.

Это тело с этим умом ещё не знало моей следующей влюблённости. И я категорически избегал её. И, думаю, что у меня могло бы получиться продолжать любить Светлану дальше. У меня в той жизни о ней сохранилась добрая память и, как и положено, чувство вины.

С Ларисой… С Ларисой всегда было сложно. И вначале нашего знакомства, и потом, и когда мы с ней поженились, и дальше. И страдала она от меня по жизни больше, чем я от неё. Вот я и решил, что не нужно её мучить. Тем более, что у неё ко мне сейчас ничего нет. То есть — совсем ничего. И у меня к ней тоже пока только старая память того прошлого-будущего. Чувства этого тела и этого мозга ещё не сформировались. Я и в том своём прошлом-будущем долгое время не мог понять, как я к ней отношусь, а в этом и подавно.

А Тиэко… Тиэко мне очень нравится уже сейчас. Именно этому телу и, хм, мозгу она нравится. У нас с ней очень много общего. Наверное, мои чувства пришли из какого-то другого «прошлого-будущего», но они этому телу было ближе, чёрт побери. Прости, господи!

Светлана покинула машину молча и даже не попрощалась.

— Ну, и с богом, — пожелал я ей, провожая её взглядом.

Заехал к родителям, раз уж был рядом. Мама быстро нажарила блинов. Это она делала молниеносно. Не успели мы с отцом и парой фраз перекинуться.

— Очень правильная мысль, скататься к родственникам, — поддержал отец мои мысли. — Тогда пусть твоя Тиэко подарков небольших захватит. Платков всяких, шарфиков, рукавичек, кофточек. Как ты бабе Тане дарил… Детишкам, племяшам твоим, мелочёвку какую-нибудь. Надя, Вера, Митя, все с детьми будут. Там в деревне и пластик жевательной резинки за радость сойдёт.

— Есть у меня чуть-чуть, — сказал я. — Сейчас привёз всякого-разного. И Тиэко возьмёт. Йогуртов всяких…

— Что такое «йогурт»? — спросил отец.

— Как наш «снежок», только с фруктами-ягодами и в красивой упаковке, а не в стеклянной бутылке. Стаканчиками можно потом играться.

— А! Ты привозил! Нормально, да! Лапши этой ихней! Э-э-э… Как её? Суб… Как, Надь?

— Сублимированной, — сказала мама-технолог рыбных продуктов.

— Во-во, — подтвердил отец.

— Да, ну, пап, — скривился я. — Какая лапша?

— Возьми, — настоятельно рекомендовал отец. — И соус этот ихний соевый к рису.

А вот на счёт соуса я с ним был согласен. Бутылки надолго хватало. Пластмассовая!

— И, да, напитков надо в пластиковых бутылках, — вспомнил я. — Свадьба же! Чем самогон запивать-то? Хе-хе… А потом в этих бутылках можно всё, что угодно хранить.

Я вздохнул.

— Долго ещё у нас не будет пластиковых бутылок, — подумал я и вспомнил, как в девяносто первом году привёз домой из Сингапура напитки в пластиковых бутылках и йогурты, и сколько было радости у сына. Да-а-а… Не скоро наступит изобилие двухтысячных, когда мы сможем пить свежемолотый кофе, в прикуску с сыром «пармезан» и жареным в микроволновке миндалём.

Кстати и то, и то у меня имелось. Вернувшись домой, я мелко намолол себе ямайского кофе средней обжарки, произведённого фирмой «Уэсима» и заварил его в чашке не очень крутым кипятком. Прикрыв кофе блюдцем, нарезал сантиметровыми кубиками сыр-пармезан, насыпал в плошку миндаль, налил в фужер сорокалетний «Мартель» и сел в кресло думать о своём житье-бытье.

Вообще-то, о нём я думал не только под коньяк и кофе с пармезаном и миндалём, как сегодня, но и просто так. Меня сильно смущало то, что я не видел себя в постперестроечный капиталистический период. А то, что после социализма в стране возникнет капитализм, я не сомневался.

Я здесь уже почти два года, а ничего не изменилось. Все доперестроечные игроки живы здоровы и некоторые очень даже неплохо себя чувствуют. Это я об Андропове. И если до смерти Брежнева ничего существенного в экономике СССР не случится, то, после неё можно просто сливать воду.

Да и не рассчитывал я на то, что Андропов справится с оккупировавшими страну масонами. Слишком много я о них знал, о масонах. В том прошлом-будущем, откуда я пришёл, о них можно было почитать хоть новую литературу, хоть старую. Да взять, хотя бы, резолюцию четвёртого Конгресса Коммунистического Интернационала, состоявшегося с 5 ноября по 5 декабря 1922 года, в которой было отмечено следующее.

«Принимая во внимание, что самый факт принадлежности к масонству независимо от того, преследовались ли при этом данном случае те или другие материальные, карьеристские и другие порочащие цели, свидетельствует о крайней неразвитости коммунистического сознания и классового достоинства, IV Конгресс признаёт необходимым, чтобы товарищи, которые принадлежали до сих пор к масонству и ныне порвали с ним, не могли в течение двух лет занимать ответственные посты в партии».

Один из лидеров Коминтерна, лидер Болгарской Коммунистической партии Георгий Димитров подчёркивал, что «масонские ложи в настоящее время… шпионская и предательская агентура».

В СССР стали активно бороться с масонами с двадцать пятого года, а с двадцать шестого масонство было запрещено официально. Причём, масонство в Российской империи запрещали четыре императора: Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I. При этом Екатерина II и Павел I объявляли запреты «в частном порядке», доводя до сведения руководителей масонских лож о своей воле, а указ Александра I от 1 августа 1822 года был официально опубликован. Николай Первый не стал издавать принципиально новый указ, а дал шанс тем, кто не сознался в членстве в тысяча восемьсот двадцать втором году, при условии, что они раскроют всю свою тайную деятельность. От чиновников и дворян вновь потребовали письменных обязательств. Однако мало кто из масонов раскрылся.

Вот и я думал:

— А не создать ли мне масонскую ложу? Не секту, как говорил Андропов, а ложу. Они же тоже основаны на мистике и эзотерике. А что такое эзотерика, как не то, чем я сейчас занимаюсь? Ведь эзотерика — это про то, что скрыто от обычного, поверхностного взгляда. Само слово происходит от греческого esoterikos — «внутренний». Изначально так называли знания, которые передавали только узкому кругу посвящённых — от учителя к ученику. А я чем занимаюсь?

Конечно, передав