Пойдем со мной. Жизнь в рассказах, или Истории о жизни - Анна Елизарова

С красными ушами Надя вручила карточку наглецу. В последней попытке мужчина схватил ее руку. Когда Ильинична вошла, то увидела испуганное Надино лицо – девушка как раз в эту секунду собиралась завизжать.

– Вовка! А ну пшел отсюда, пока шваброй не огрела! – смело замахнулась женщина, и половая тряпка, описав пируэт, упала между ними.

Владимир подскочил, как ошпаренный, а после слов Ильиничны «жене расскажу» ретировался немедля.

Когда он вышел, на желтые больничные бланки закапали Надины слезы.

– Я же ничего… С Матвеем только целовались… И никого больше не было… Кроме Маруськиного отца. И то один раз… – захлебывалась Надя в обиде.

Ильинична сидела рядом, слушала и гладила рукоятку швабры. Она старалась не смотреть на бьющуюся в эмоциях Надю, потому как у самой нервы были уже ни к черту и всплакнуть получалось легко.

– Так что ж ты на этого Матвея, как с голодухи накинулась, едва приехав! Мы уж думали, что ты и впрямь… доступная.

– А если бы на вас в молодости такой красавец обратил внимание, устояли бы?

– Не знаю, о чем ты. Я с семнадцати лет замужем и по сторонам никогда не глядела.

– Повезло вам. Вы, наверное, красивой были, а я так себе. Знаете, как мне мама всегда говорила? С детства только и слышала: «Мышатинка, хрюшоночек». То брови у меня дурацкие, то попа слишком большая.

– Строже надо с ними, с мужиками! Вот и все!

Ильинична встала, подошла к окну, потом вернулась и погладила Надю по голове:

– Ничего, девочка, так и учатся. Ты вроде бы не глупая – фельдшер все-таки. А вот мать у тебя не умная женщина. Как по мне, ты очень даже симпатичная. Глазки привлекательные, носик аккуратный. Я не пойму, они у тебя зеленые или серые?

– Серые. Но когда у меня хорошо на душе, то радужка зеленеет.

– Чудеса! Никогда о таком не слышала! А ты успокаивайся и послушай меня, старую: кому надо, тот полюбит, пылинки будет сдувать. Но сперва ты должна сама себя полюбить такой, какая есть! Встань сегодня у зеркала и увидь себя, пойми, что ты – красивая!

Сентябрь окутывал поселок сказкой. В зеленых, густо растущих на сопках лесах, то тут, то там вспыхивала осень: желтым ли, багряным, рыжим цветом возгорались дубы, клены да осины, в березах стынул сок, и ароматная лещина манила жителей к себе на сборы ореха. У Надежды под ногами шелестели первые сухие листья. Танец осени… Долгий, яркий, незабываемый в своей приморской красоте.

После ночного шторма Надя с дочкой и другими любителями деликатесов собирали гребешков, креветок и мидий на побережье. Морские создания были запутаны в водоросли. Еще живые креветки беспомощно шевелили лапками. Маруся была в восторге от морских звезд и в единственном лице возглавила волонтерское движение по их спасению: она бережно относила их к воде и оставляла на мелководье.

– Надюша, приходите к нам за яблоками и грушами, у вас же не растет ничего.

Михаил, отец Матвея и Вани, раскрыл обессилевший гребешок и в сыром виде съел желтую мышцу. Он причмокнул:

– Вкуснота! Попробуйте!

От предложения Михаила Надя поморщилась.

– Не-е-е-е, мне они больше жареными нравятся. А за яблоками приду, спасибо.

– Вот и славно. Приходите вечером. Ванька поможет вам донести. Варенья наварите!

– Ой, ну что вы его гоняете! То малину он нам носил… Неудобно.

– Какую малину?

– Ту, что вы летом передавали несколько раз.

Семейство мидий выскользнуло у Михаила из правой руки, но он ловко изловил их другой.

– Хех! – усмехнулся он. – Вот мальчишки! Ванька сам, наверно. Я тут ни при чем.

– Зачем ему это?

Надя щурилась от яркого солнца. Кричали чайки в попытках урвать себе еды. Михаил качал головой и улыбался чему-то своему.

– Должно быть, нравитесь вы ему! Эх, точно невесткой нашей станете. Не с одним, так с другим… Но, если по-серьезному, Матвей для семейной жизни пока не годится. Ветреный в этом плане. А вот Ваня… – он махнул рукой. – А Ванька для меня вообще загадка, не понимаю я его. Но ты с Матвеем вроде бы, да?

Надя смутилась.

– Наверное, да.

Сад Белозеровых был большим. Росло все, что душе угодно! Их мама Елена, такая же добродушная, как и отец, копалась в огороде. Еще у семьи была корова. Надя удивлялась, как женщине при таком количестве забот удалось так хорошо сохранить фигуру и легкий нрав. Елена работала в библиотеке.

– Приходите с дочкой! У нас очень много детского.

– Обязательно, спасибо, – с каким-то чувством вины отвечала ей Надя.

Ваня молчком помог ей насобирать яблок. В основном Надя видела его затылок, парень отворачивался, и лишь один раз она поймала его взгляд: печаль – вот чем дышал светло-карий цвет Ваниных глаз.

Половину пути к дому Нади молодые люди прошли молча. Небо над сопками темнело, затягивалось розово-лиловой пеленой, и все осеннее великолепие приказывало крепко спать до самого утра.

– Где твой заповедник? Там? – указала Надя на место между сопками.

– Нет, чуть левее. Видишь, где скопление багряных кленов?

Надя кивнула.

– Говорят, лещины в лесу много. Я бы нарвала. Не расскажешь, куда идти нужно?

– О, тут широкая тропа есть, сразу за большим ручьем. Нужно подняться наверх сопки, потом взять левее и дойти до решетки заповедника. Лещина по самой границе растет.

– Спасибо. Наверное, схожу после работы, пока Маруся в саду. Я послезавтра до часу. Успею.

– Не боишься заблудиться? Лучше с кем-то… Хочешь…

Ваня засмущался и неуверенно взглянул на нее. Надя остановилась у калитки и без всяких эмоций смотрела ему в глаза.

– Хочешь, я провожу тебя?

«О, нет, нет! Хватит с меня этой «славы»!»

– Нет, Вань, спасибо, но я сама.

Ваня медленно шел домой, пиная мелкие камни. Какой же он дурак! Ведь она с Матвеем. Только он уже наверняка не с ней. Жук! А глаза у Нади все-таки чуть зеленоватые, словно весна когда-то хотела распуститься в них, но так и не решилась, не смогла. В себе же Ваня давно видел только осень – ее щемящую, печальную тоску. А в голубых глазах брата с детства поселился намертво застывший, колкий лед.

Блуждая по лесу в стремительно сгущающихся сумерках и потеряв все ориентиры, Надежда думала лишь о том, что уже восемь часов и детский сад давно закрылся. Что с ее дочерью? Ведь у них здесь никого нет! Что, если Надя никогда не выберется из этих густых лесов, заваленных пестрыми оттенками умирающего лета? Шум опавшей листвы под заплетающимися ногами был невыносимо громок, а ее собственный голос окончательно сорвался еще несколько часов