Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

Пророческое описание архитектурных аспектов грядущих всемирных выставок содержится в эссе Гоголя «Об архитектуре нынешнего времени», вышедшем в составе сборника «Арабески» в середине 1830-х годов. «Прочь этот схоластицизм, предписывающий строения ранжировать под одну мерку и строить по одному вкусу! Город должен состоять из разнообразных масс, если хотим, чтобы он доставлял удовольствие взорам. Пусть в нем совокупится более различных вкусов. Пусть в одной и той же улице возвышается и мрачное готическое, и обремененное роскошью украшений восточное, и колоссальное египетское, и проникнутое стройным размером греческое. Пусть в нем будут видны и легковыпуклый млечный купол, и религиозный бесконечный шпиц, и восточная митра, и плоская крыша итальянская, и высокая фигурная фламандская, и четырехгранная пирамида, и круглая колонна, и угловатый обелиск». Николай Гоголь. Об архитектуре нынешнего времени, цит. по: Wladimir Weidlé. Les abeilles d’Aristée. P. 162–163 (в главе «Умирание искусства») [661].

[G 14 a, 3]

Фурье ссылается на народную мудрость, которая издавна описывала цивилизацию как le monde à rebours [662].

[G 14 a, 4]

Фурье не смог удержаться от описания банкета на берегах Евфрата, где одновременно чествуют победителей конкурса строителей дамбы (600 000) и конкурса кондитеров. 600 000 атлетов-рабочих получат в свое распоряжение 300 000 бутылок шампанского, которые они смогут тут же одновременно откупорить по сигналу c «командной башни». И эхо разнесется по «горам Евфрата». Цит. по: Armand Maublanc. Fourier. P. 178–179 [663].

[G 14 a, 5]

«Бедные звезды! Их блистательная роль сводится к жертвованию. Созидательницы и рабыни производительных сил планет, сами они ими не обладают и должны смириться со своим неблагодарным и однообразным характером светил. Они сияют, не испытывая наслаждения; за ними скрываются живые реальности. Однако эти королевы-рабыни из того же теста, что и их счастливые подданные <…> Поддерживая ослепительное сияние, они рано или поздно обернутся ледяным мраком и возродятся к жизни не иначе как в виде планет, после столкновения, превратившего королеву и свиту в туманность». Auguste Blanqui. L’éternité par les astres [664]. Ср. у Гёте: «Вы мне жалки, звезды-горемыки!» [665]

[G 15,1]

«Ризница, биржа и казарма – эти три логова скопом изрыгают на нацию ночь, нищету и смерть». Октябрь 1869 года. Auguste Blanqui. Critique sociale. P. 351 [666].

[G 15,2]

«Мертвый богач – это сомкнувшаяся бездна». Ibid. P. 315.

[G 15, 3]

Эпиналь Селлери изображает Всемирную выставку 1855 года.

[G 15, 4]

Элементы опьянения в детективном романе, механизм которого (весьма напоминающий мир любителей гашиша) описан Кайуа следующим образом: «Этот причудливый мир будто следует логике детской фантазии, он насквозь искусственен: здесь не происходит ничего, что не было бы продумано наперед, всё обманчиво, всё заранее подстроено всемогущим героем-хозяином, чтобы сработать в нужный момент. Таков Париж в книжках о Фантомасе». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 688 [667].

[G 15, 5]

«Каждый день я вижу под своими окнами калмыков, осейджей, китайцев и древних греков, и все они в той или иной мере опарижены». Charles Baudelaire. Œuvres. P. 99 («Salon de 1846 – De l’Ideal et du modèle» («Салон 1846 года: Об идеале и модели»)) [668].

[G 15,6]

Реклама в Империи, с точки зрения Фердинанда Брюно: «Мы охотно думаем, что некоему гению пришла в голову идея использовать для соблазнения читателей и покупателей некие вокабулы, вправляя их в банальную оправу общенародного языка, и что этот гений остановил свой выбор на греческом не только потому, что тот предоставлял воображению неисчерпаемые ресурсы, но и потому, что, будучи не так распространен, как латынь, он имел то преимущество, что <…> не был знаком поколению, не сведущему в истории Древней Греции <…> Правда, мы не знаем имени этого человека, не знаем даже, француз ли он, если он вообще существовал. Очень может быть, что греческие слова мало-помалу входили в обиход, пока в один прекрасный момент <…> не сформировалось <…> общее представление, что они сами по себе – в силу присущих им свойств – являются рекламой. <…> Что до меня, то я скорее думаю, что <…> не одно поколение, не одна нация потрудились над тем, чтобы создать словесную рекламу, этого греческого монстра, который привлекает внимание посредством удивления. Полагаю, что в эпоху, о которой я веду речь, движение это приобретало всё более отчетливые очертания. <…> Наступал век комагенного оливкового масла». Ferdinand Brunot. Histoire de la langue française des origines à 1900. P. 1229–1230 [669] (в главе «Причины триумфа греческого языка»).

[G 15 a, 1]

«Что сказал бы современный Винкельман <…> перед лицом китайского изделия, изделия странного, причудливого, вычурного по форме, насыщенного по цвету и порой утонченного до эфемерности? А между тем перед нами образчик всемирной красоты, но чтобы это уяснить, необходимо, чтобы сам критик, наблюдатель, свершил в себе такое преобразование, что граничит с таинством и посредством волевого усилия, направленного на воображение, сумел причаститься среде, где явилось на свет это своеобычное цветение». Дальше на этой же странице: «Эти таинственные цветы, сокровенная окраска которых деспотично захватывает глаз, тогда как форма дразнит взгляд». Charles Baudelaire. Œuvres. P. 144–145 (в статье «Всемирная выставка 1855 года») [670].

[G 15 a, 2]

«До Бодлера во французской поэзии, как и в поэзии всей Европы, восточный стиль и манера были не более чем грубоватой и безыскусной забавой. В „Цветах Зла“ чужестранный колорит пронизан духом эскапизма. Бодлер <…> приглашает себя <…> к отсутствию. <…> Совершая путешествие, Бодлер <…> позволяет нам прикоснуться к <…> неизведанной природе, в которой странник теряет самого себя. <…> Конечно, он не меняет настроя ума; он представляет новое видение собственной души. Души тропической, африканской, негритянской, рабской. Это – подлинная страна, настоящая Африка, истинная Индия». Из предисловия Андре Суареса к «Цветам Зла» Шарля Бодлера – André Suarès. Préface. P. XXV–XXVII [в: Charles Baudelaire. Les fleurs du Mal] [671].

[G 16, 1]

Проституирование пространства в гашишном опьянении, прислуживающего всему былому.

[G 16, 2]

Используемая Гранвилем маскировка природы – космоса, животного и растительного мира – в образах господствующей в середине века моды позволяет Истории под личиной Моды выйти из вечного круговорота природы. Когда Гранвиль изображает новый веер в виде веера Ириды, когда Млечный Путь представляет собой ночной проспект, освещенный газовыми канделябрами, когда «луна, пишущая собственный портрет», парит не в облаках, а на плюшевых подушках по последней моде, – история так же безжалостно секуляризируется и помещается в природный мир, как триста лет назад – аллегория.

[G 16, 3]

Космические моды Гранвиля – это не что иное, как пародия природы на историю человечества. Арлекинады Гранвиля у Бланки превращаются в жалобные уличные баллады.

[G 16, 4]

«Выставки и есть единственные по-настоящему современные праздники». Hermann Lotze. Mikrokosmos [672].

[G 16, 5]

Всемирные выставки были высшей школой, в которой массы, лишенные возможности потреблять, постигали меновую стоимость. «Смотреть можно – трогать нельзя!»

[G 16, 6]

Индустрия развлечений совершенствует и умножает способы реактивного поведения масс. Она подготавливает их таким образом для воздействия рекламы. Так что связь этой индустрии со всемирными выставками вполне обоснована.

[G 16, 7]

Урбанистическое предложение для Парижа: «Следовало бы варьировать формы домов и использовать в зависимости от квартала различные архитектурные стили, включая те, которые отнюдь не являются классическими, – готический, турецкий, китайский, египетский, бирманский и т. п.» Amédée de Tissot. Paris et Londres comparés. Р. 150 [673]. – Вот что значит