Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

что ее одиночество не поразило бы меня так сильно. Теперь же она казалась мне образом из какой-то аллегории и так приковывала к себе мои мысли, что я, повторяю, при всём желании не мог думать ни о чем другом». Charles Dickens. Der Raritätenladen. S. 8–9 [690].

[H 2a, 4]

Визенгрунд в неопубликованном эссе о «Лавке редкостей» Диккенса: «Смерть Нелл заключена в предложении: „Там еще оставались какие-то мелочи, бедные, никчемные вещи, которые она охотно взяла бы с собой – но это уже было невозможно“. <…> Но то, что в этом мире вещей, отвергнутом, потерянном, заложена сама возможность перехода и диалектического спасения, Диккенс постиг и выразил лучше, чем это когда-либо удавалось романтическим приверженцам природы, в той грандиозной аллегории денег, которая завершает описание индустриального города: „Это были два старых, потертых, дымчато-коричневых пенни. Кто знает, не сияют ли они в глазах ангелов ярче, чем золотые буквы, высеченные на надгробных плитах?“»

[H 2a, 5]

«Большинство любителей составляют свои коллекции, руководствуясь удачей, так же как библиофилы собирают свои книги… Г-н Тьер действовал иначе: прежде чем собрать свою коллекцию, он полностью сформировал ее в голове; он составил план ее создания, и этот план он реализовывал тридцать лет… М. Тьер обладает тем, чем хотел обладать… О чем шла речь? Устроить вокруг себя малую версию Вселенной, иными словами, вместить в пространство площадью около восьмидесяти квадратных метров Рим и Флоренцию, Помпеи и Венецию, Дрезден и Гаагу, Ватикан и Эскориал, Британский музей и Эрмитаж, Альгамбру и Летний дворец… Что ж, г-н Тьер смог реализовать столь масштабный замысел с умеренными затратами, производимыми ежегодно в течение тридцати лет… Желая прежде всего закрепить на стенах своего дома самые драгоценные воспоминания о своих путешествиях, г-н Тьер заказал… уменьшенные копии самых известных произведений живописи… Таким образом, входя в его дом, сразу оказываешься среди шедевров, созданных в Италии в век Леона X. Стену, обращенную к окнам, занимает „Страшный суд“, размещенный между „Спором о святом таинстве“ и „Афинской школой“. „Успение“ Тициана украшает каминную полку над ним, между „Причащением святого Иеронима“ и „Преображением“. „Сикстинская Мадонна“ идет в пандан „Святой Цецилии“, а в простенках находятся „Сивиллы“ Рафаэля, между „Спозалицио“ и картиной, изображающей Григория IX, передающего Декреталии юристу консистории… Эти копии были уменьшены в том же или примерно в том же масштабе… Здесь глаз с удовольствием обнаруживает относительное величие оригиналов. Они написаны акварелью». Charles Blanс. Le сabinet de M. P. 16–18 [691].

[H 3, 1]

«Казимир Перье однажды сказал, посещая картинную галерею одного прославленного любителя искусства… „Всё это очень красиво, но это спящий капитал“… Сегодня… можно было бы ответить Казимиру Перье… что… картины… когда они подлинные; рисунки, когда узнается рука мастера… спят благотворным полезным сном… Продажа редкостей и картин г-на Р. <…> доказала на цифрах, что гениальные произведения являются столь же прочными ценностями, как и Орлеаны, и чуть более надежным, чем пакгаузы». Charles Blanc. Le trésor de la curiosité. P. 578 [692].

[H 3, 2]

Положительный антипод коллекционера, который в то же время являет собой и завершение его образа, поскольку воплощает освобождение вещей от рабства быть полезными, можно описать фразой Маркса: «Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы <…> его потребляем». Karl Marx. Der historische Materialismus. Die Frühschriften. I. S. 299 (Nationalökonomie und Philosophie) [693].

[H 3а, 1]

«…На место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств – чувство обладания. <…> (О категории обладания см. статью Гесса в сборнике „Двадцать один лист“».) Ibidem.

[H 3a, 2]

«Я могу на практике относиться к вещи по-человечески только тогда, когда вещь по-человечески относится к человеку». Ibidem.

[H 3a, 3]

Коллекции Александра дю Соммерара в Музее Клюни.

[H 3 a, 4]

В кводлибете есть что-то от гения коллекционера и фланёра.

[H 3a, 5]

Коллекционер актуализирует латентные архаические представления о собственности. Эти представления в действительности могут быть связаны с табу, на что указывает следующее замечание: «Можно <…> с уверенностью сказать, что табу – это примитивная форма собственности. Сначала эмоционально и „искренне“, затем как обычная и юридическая процедура, табуирование получило правовое основание. Присвоить объект – значит сделать его священным и страшным для любого другого, кроме себя, сделать его „причастным“ к себе». N. Guterman et H. Lefebvre. La conscience mystifiée. P. 228 [694].

[H 3a, 6]

Цитаты из «Национальной экономики и философии» Маркса: «Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы <…> его потребляем». «…На место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств – чувство обладания». Цитирует Хуго Фишер в: Karl Marx und sein Verhältnis zu Staat und Wirtschaft. S. 64 [695].

[H 3 a, 7]

Предки Бальтазара Клеса были коллекционеры.

[H 3 a, 8]

Модели для кузена Понса: Соммерар, Саважо, Жаказ [696].

[H 3a, 9]

Физиологическая сторона коллекционирования чрезвычайно важна. Анализируя этот образ жизни, не следует упускать из виду, что собирательство выполняет определенную биологическую функцию у птиц при обустройстве гнезд. Кажется, упоминание об этом можно найти в «Трактате об архитектуре» Вазари. Физиолог Павлов тоже, кажется, что-то коллекционировал [697].

[H 4, 1]

Вазари якобы утверждал – в «Трактате об архитектуре»? – что термин «гротеск» происходит от гротов, в которых коллекционеры хранят свои сокровища.

[H 4, 2]

Коллекционирование есть прафеномен учебы: студент собирает знания.

[H 4, 3]

Отношение средневекового человека к своему имуществу Хёйзинга объясняет в некоторых местах, обращаясь к литературному жанру завещания: «Эта литературная форма становится <…> понятной лишь при условии, что мы помним: средневековые люди привыкли распоряжаться даже самым малым [!] своим имуществом посредством отдельного и подробного завещания. Одна бедная женщина завещала воскресное платье и чепец своему приходу, кровать – крестнику, шубу – кормилице, свое повседневное платье – нищенке, а четыре фунта турнуа [698], которые составляли всё ее состояние, вместе с другой одеждой и чепцом – миноритам (Champion. Villon. II. P. 182). Разве не следует нам признать в этом тривиальное выражение того же хода мысли, который каждый случай добродетели возводит в вечный пример, в каждой привычке видит богоугодное установление?» J. Huizinga. Herbst des Mittelalters. S. 346 [699]. Самое поразительное в этом замечательном отрывке то, что такое отношение к движимому имуществу уже невозможно в эпоху стандартизированного массового производства. Это само по себе вызывает вопрос о том, не связаны ли формы аргументации, на которые ссылается автор, и вообще некоторые схоластические формы мышления (апелляция к авторитету традиции) с формами производства? Коллекционер, у которого накапливаются вещи благодаря его знанию об их происхождении и исторической датировке, добивается такого отношения к ним, которое сейчас воспринимается как архаичное.

[H 4, 4]

Сокровеннейший мотив коллекционера, пожалуй, можно описать так: он ведет борьбу с рассеянием. Великий коллекционер изначально встревожен той путаницей и сумятицей, в которой пребывают вещи в мире. Именно это зрелище так поражало людей эпохи барокко; в частности, мировоззрение аллегориста никак не объяснить вне этой страстной