Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[I 2a, 2]

«С тех пор как улицы прорезали блистательные пассажи, Пале-Рояль начал сдавать. Некоторые поговаривают, что с тех пор он стал добродетельным. Уютные приватные кабинеты, некогда пользовавшиеся дурной славой, теперь стали курительными комнатами в кофейнях. В каждой кофейне есть комната для курения, которую называют „диван“». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 226 [722]. → Пассажи →

[I 2a, 3]

«Большая Берлинская торговая выставка полна внушительных помещений в ренессансном стиле. Даже в пепельнице здесь есть что-то античное; швейцарам приходится держать алебарды, а стены и шкафы неизменно прорезает окно „бычий глаз“». 70 Jahre deutsche Mode [723].

[I 2a, 4]

Наблюдение, зафиксированное в 1837 году. «То было время, когда царила античность, как сегодня рококо. Мода <…> по мановению волшебной палочки превращала гостиную в атриум, прежние кресла с высокой спинкой и подлокотниками – в курули [724], платья со шлейфами – в туники, бокалы – в чаши, туфли – в котурны, а гитары – в лиры». Sophie Gay. Der Salon der Fräulein Contet [725]. Так возникла шутка: «Что является верхом неловкости? – Это когда кто-то появляется в обществе с арфой и никто не просит его сыграть». Эта шутка, помогающая также понять и интерьер определенного типа, вероятно, возникла в эпоху ампира.

[I 2a, 5]

«Что касается бодлеровской меблировки, которая, конечно же, соответствовала тому времени, – то пусть она послужит уроком элегантным дамам последнего двадцатилетия, которые не допускали ни малейшего сомнения, что их домашние интерьеры отражают их безупречный вкус. Пускай, созерцая образчики так называемой чистоты стиля, для достижения которой они положили столько усилий, они задумаются о том, что можно быть величайшим и искуснейшим писателем, рисуя кровати с балдахинами, <…> залы, похожие на оранжереи, <…> кровати, исполненные легких ароматов, глубокие, будто могилы, диваны, этажерки с цветами, лампы, которые долго не горят <…>, так что свет идет лишь от огня в камине». Marcel Proust. Chroniques [726]. (В пропусках – цитаты из Бодлера.) Эти замечания важны, потому что позволяют распространить антиномию, применимую к музеям и градостроительству, на интерьер: противопоставить новому стилю мистико-нигилистическую выразительную силу традиционного, «устаревшего». Впрочем, не только этот отрывок, но и всё творчество Пруста (ср.: renfermé [727]) показывает, какую сторону он выбрал бы в этой дилемме.

[I 2a, 6]

Крайне желательно было бы разобраться с происхождением жанровой живописи. Какую функцию она выполняла в помещениях, в которых была востребована? Она воплотила последний этап, явившись предвестницей того времени, когда в комнатах уже невозможно будет разместить никаких картин. «Жанровая живопись. <…> Искусство, задуманное таким образом, не могло не прибегнуть к специализации, столь благоприятствующей коммерции: каждый художник стремится иметь свою собственную, начиная со средневековых подражаний и вплоть до микроскопической живописи, от бивачных сцен до парижской моды, начиная с лошадей и кончая собаками. Вкус публики не имеет никакого значения <…> одна и та же картина может копироваться двадцать раз, что отнюдь не сказывается на продажах; в силу такого поветрия каждый салон заинтересован в приобретении этого модного предмета обстановки». Antoine Joseph Wiertz. Œuvres littéraires. P. 527–528 [728].

[I 2a, 7]

От конструкций из стекла и железа искусство интерьера защищается текстилем, декорируя им стены.

[I 3, 1]

Стоит лишь внимательно изучить физиогномику квартир великих коллекционеров, как у нас появится ключ к интерьеру XIX века. Как там собранные вместе вещи постепенно захватывали квартиру, так и здесь предмет мебели, вобравший в себя стилистические следы всех веков, хочет распространить их на всё пространство жилища. → Мир вещей →

[I 3, 2]

Почему взгляд, брошенный на чужие окна, всегда обнаруживает там ужинающую семью или одинокого человека за столом под подвесным светильником, погруженного в свои таинственные пустяки? Такая картина заключает в себе зародыш всех произведений Кафки.

[I 3, 3]

Маскарад стилей, который проходит через весь XIX век, является следствием того, что отношения господства становятся незримыми. Наделенные властью представители буржуазии необязательно отправляют ее в местах проживания (как рантье), а если они и продолжают ею пользоваться, то необязательно напрямую, в непосредственной форме. Стиль их жилищ – это воплощение их ложной непринужденности. Экономическое алиби – в пространстве. Интерьерное алиби – во времени.

[I 3, 4]

«Искусство в том, чтобы тосковать по дому, даже не покидая его. Для этого нужно постичь суть иллюзии». Søren Kierkegaard. Sämtliche Werke <верно: Gesammelte Werke> (в томе: «Stadien auf dem Lebensweg» («Этапы жизненного пути»)) [729]. Это и есть формула интерьера.

[I 3, 5]

«Внутренняя жизнь [Innerlichkeit] – историческая тюрьма доисторического человека». Wiesengrund Adorno. Kierkegaard [730].

[I 3, 6]

Вторая империя. «К этой эпохе восходит логическая специализация по виду древесины и типу обработки, которая сохраняется в большинстве наших апартаментов и в силу которой дуб и ореховый массив отводятся для столовой и кабинета, позолоченное дерево и лакированные поверхности – для гостиной, маркетри и плаке – для спальни». Louis Sonolet. La vie parisienne sous le second empire [731].

[I 3, 7]

«В этом понимании меблировки господствовал вкус к драпированным тканям, пышной обивке и искусству находить гармонию между ними в убранстве всего интерьера: это было столь поразительно, что казалось, будто всё к нему и сводится». Ibid. P. 253.

[I 3, 8]

«В салонах Второй империи <…> встречался один предмет обстановки, который тогда только явился на свет, а сегодня совершенно забыт: это было „кресло-курительница“: чтобы насладиться ароматом лондонской сигары, на него садились, спустив ноги по бокам и опираясь на спинку с мягкими подлокотниками». Ibidem.

[I 3, 9]

О «филигранности труб» как «фата-моргане» интерьеров: «Тот, кто <…> устремляет взгляд на крыши огромных бульварных кварталов, серых, огороженных по всей высоте решетками <…>, чувствует <…>, обнаруживает многообразие и неисчерпаемость понятия „дымовая труба“: любой длины, ширины, высоты и диаметра, над общим основанием, обложенным камнем, возносятся ввысь трубы – от простой, нередко покосившейся от старости или полуразрушенной глиняной трубы до жестяных труб с плоскими или остроконечными, треугольной формы, металлическими колпаками <…> или открытых с одной стороны, вращающихся вытяжек с причудливым, почерневшим от сажи металлическим парусом. <…> Это <…> деликатная ирония индивидуальной формы <…>, благодаря которой Париж <…>, как ему думается, сумел сохранить очарование близости. <…> Как будто тесное светское существование, <…> столь характерное для этого города, <…> возобновилось и там, на уровне крыш. Joachim von Helmersen. Pariser Kamine [732].

[I 3, 10]

[Теодор] Визенгрунд [Адорно] цитирует и комментирует отрывок из «Дневника обольстителя» как ключ ко «всему творчеству» Кьеркегора: «Обстановка как рамка действия оказывает, без сомнения, большое влияние на человека; она сильно и глубоко врезается в память, или, вернее, в душу, – и не изглаживается никогда. Сколько бы лет ни пришлось мне прожить, я никогда не сумею представить себе Корделию иначе как в этой обстановке, в этой маленькой гостиной. Когда я прихожу к ней, горничная обыкновенно провожает меня через зал в маленькую гостиную, и в ту минуту, как я отворяю дверь, ведущую в последнюю из зала, Корделия отворяет другую дверь из своей комнаты, так что наши глаза встречаются еще в дверях. Гостиная такая маленькая, скромная и уютная, что скорее походит на будуар; она смотрится одинаково мило и уютно из любой точки, но мое любимое местечко – это диван. Я сижу на нем обыкновенно рядом с Корделией; перед нами стоит круглый стол, с него красивыми складками спускается изящная скатерть. На столе лампа. Формой она похожа на цветок, пышно развернувшийся под стеклянным колпаком, прикрытым прозрачным абажуром.