Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[G 16a, 1]

«Пока продолжает стоять эта мерзкая постройка (Дворец индустрии), я отказываюсь называться литератором. <…> Искусство и индустрия! Да, это для них, только для них, отвели в 1855 году запутанную сеть галерей, где бедным литераторам досталось лишь шесть квадратных футов – словом, место для надгробия. Слава тебе, продавец бумажной продукции! <…> Взойди на Капитолий, печатник! Торжествуйте, артисты, торжествуйте, промышленники, вы получили все почести и всю прибыль на этой Всемирной выставке, <…> тогда как бедная литература <…>» (p. V–VI). «Всемирную выставку – литераторам! Хрустальный дворец – авторам, торговцам модными товарами!» Таковы нашептывания причудливого демона, с которым Бабу, если верить его письму Шарлю Асселино, однажды встретился на Елисейских Полях. Hippolyte Babou. Les payens innocents. P. XIV [674].

[G 16a, 2]

Выставки. «Подобные мимолетные события редко меняли облик города. <…> Иное дело – <…> Париж. Именно в том, что грандиозные выставки размещали здесь в самом центре города и почти каждая оставила после себя здание, хорошо вписавшееся в общую картину, проявляются достоинства великолепного генерального плана и развивающейся традиции городского планирования. Париж смог разместить <…> даже самую масштабную выставку так, что до нее можно было добраться с <…> площади Согласия. На берегах, ведущих от этой площади на запад, многокилометровая застройка по периметру отступила настолько, что остались весьма широкие полосы, которые, вкупе с украшающими их рядами деревьев, дают красивейшие, готовые выставочные улицы». Fritz Stahl. Paris. S. 62 [675].

[G 16a 3]

H

[Коллекционер]

Все эти старые вещи имеют моральную ценность.

Шарль Бодлер

Я верю… в свою душу: Вещь.

Léon Deubel. Œuvres [676]

Здесь обрели последнее пристанище вундеркинды, явившиеся на свет в павильонах всемирных выставок, – все эти патентованные чемоданы с внутренней подсветкой, метровые перочинные ножи или вполне легальные зонты, у которых в ручку встроены часы и револьвер. И рядом с этими выродившимися гигантскими творениями – призрачная, скрытая от глаз материя. Мы шли по узкому темному проходу, пока между librairie en solde [677], где пыльные связки бумаг рассказывают обо всех видах банкротства, и магазином, торговавшим пуговицами (перламутровыми и теми, что называют в Париже de fantaisie), не оказалось что-то вроде гостиной. Блеклые пестренькие обои, нагромождение картинок и бюстов освещала газовая лампа. Склонившись, при свете ее читала старуха. Казалось, она сидит тут годами и намерена собрать все виды зубов – «золотые, восковые и сломанные». С того самого дня мы и знаем, где доктор Миракль взял воск, чтобы смастерить Олимпию [678]. → Куклы →

[H 1, 1]

«Толпа теснится в Пассаже Вивьен, где она себя не замечает, и оставляет Пассаж Кольбер, где она себя замечает, может, даже слишком. Однажды ее попытались призвать обратно, каждый вечер наполняя ротонду гармоничной музыкой, которая незримо проникала в нее через окна антресолей. Но толпа сунула нос в дверь и не вошла, усмотрев в этом новшестве заговор против своих привычек и рутинных удовольствий». Le livre des Cent-et-un. P. 58 [679]. Пятнадцать лет назад аналогичным образом и так же безуспешно пытались помочь универмагу В. Вертхайма. В большом пассаже, тянувшемся через него, давали концерты.

[H 1, 2]

Никогда не стоит доверять тому, что говорят писатели о собственных произведениях. Взявшись защищать свою «Терезу Ракен» от нападок критиков, Золя объяснял, что его книга – научное исследование темпераментов. Он-де стремился показать на примере, как именно взаимодействуют – во вред друг другу – сангвинический и нервный темперамент. Но такое толкование никого не удовлетворило. Не объясняло оно ни влияния бульварной литературы, ни кровожадности, ни чисто кинематографической гнусности сюжета. События неслучайно разворачиваются в пассаже [680]. Если что-то в этой книге и исследуется, так это смерть парижских пассажей, процесс ветшания архитектуры. Воздух этой книги напитан ядом, и персонажи гибнут в нем.

[H 1, 3]

В 1893 году кокоток изгнали из пассажей.

[H 1, 4]

Похоже, музыка поселилась в этих пространствах уже в период их упадка, когда и сами оркестры начали становиться чем-то, так сказать, старомодным – их потеснила новая механическая музыка. Так что оркестры эти, по сути, сбежали туда. («Театрофон» [681] в пассажах был в некотором смысле предшественником граммофона.) И всё же была музыка, воплощавшая подлинный дух пассажей, – панорамная, которую сейчас можно услышать разве что в старомодно-аристократических концертах, скажем в исполнении оркестра казино Монте-Карло: панорамные композиции Давида, например «Пустыня», «Христофор Колумб», «Геркуланум». Парижане изрядно гордились тем, что во время визита политической делегации арабов в шестидесятых годах (?) смогли исполнить для них «Пустыню» в Гранд-опера (?).

[H 1, 4]

«Синеорамы; большой небесный шар, гигантская сфера диаметром 46 метров, где нам будут играть музыку Сен-Санса». Jules Claretie. La vie à Paris 1900. P. 61 [682]. Диорама →

[H 1, 5]

Часто в этих помещениях находят приют устаревшие профессии, и даже самые современные, поселившись здесь, приобретают оттенок чего-то давно минувшего. Это место справочных бюро и сыскных агентств, в тусклом свете верхних галерей расследующих само прошлое. В витринах парикмахерских можно увидеть последних женщин, носящих длинные волосы. У них пышная копна волнистых волос, уложенных в перманентную, как бы окаменевшую завивку. Им стоило бы посвятить вотивные таблички тем, кто создал свой мир из этих сооружений, – Бодлеру и Одилону Редону; само имя последнего звучит как туго закрученный локон. Но их предали и продали, а голову Саломеи сделали украшением, если то, что пригрезилось мне на консоли, не забальзамированная голова Анны Чиллаг [683]. И если волосы эти окаменели, то кладка стен наверху, напротив, стала хрупкой. Хрупкими являются и → Зеркала →

[H 1а, 1]

В коллекционировании решающую роль играет то, что предмет избавляется от всех своих первоначальных функций, чтобы вступить в самую тесную связь с себе подобными. Эта связь – диаметральная противоположность пользы и подпадает под причудливую категорию совокупности. Что же такое эта «совокупность»? Это грандиозная попытка преодолеть всецело иррациональный характер простого наличия предмета, поместив его в новую, специально созданную историческую систему, коллекцию. И для настоящего коллекционера в этой системе всякая отдельная вещь становится энциклопедией, включающей все науки эпохи, ландшафт, индустрию, владельца наконец, которому принадлежала вещь. Коллекционера охватывает глубочайшая зачарованность, как только он заключает вещь в орбиту своего влияния, в которой она, пока над ней пробегает последняя дрожь (дрожь обладания), затвердевает. Все воспоминания, идеи, мысли становятся пьедесталом, рамой, постаментом, затвором для объекта обладания. Не следует думать, что коллекционеру чужд topos hyperouranios, в который Платон помещал вечные прообразы вещей. Собиратель теряет себя, вне всяких сомнений. Но он находит в себе силы удержаться за соломинку, и из туманного моря, объявшего его разум, словно остров поднимается только что приобретенный экземпляр. – Коллекционирование – форма практической памяти, и среди обыденных проявлений «близости» она самая обязывающая. Поэтому даже малейший акт политического сознания создает, так или иначе, новую эпоху в торговле антиквариатом. Здесь мы конструируем будильник, который воскрешает в «собрании» китч прошлого века.

[H 1а, 2]

Уходящая натура: лавки в пассажах, торгующие улитками. Стриндберг рассказывает в «Злоключениях лоцмана» о «пассаже с освещенными магазинами»: «Потом он отправился дальше по пассажу. <…> Потянулись всевозможные магазины, но в них не было ни души – ни за прилавками, ни перед ними. Пройдя еще некоторое время, он остановился перед большим окном, в котором можно было различить целую выставку улиток.