Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

я пробую выразить эту мысль на своем языке, она становится зыбкой, уходит в сторону, и то, что в китайском варианте составляло ее силу, теряет связность за словами, превращая их в беспомощное разглагольствование. Так или иначе, она подводит европейский язык или, по крайней мере, европейскую логику к порогу, за которым они – боюсь, неизбежно – становятся просто-напросто напыщенными. Отнюдь не чуждая Европе тема «слияния» с тем, что уже не является объектом, так же как и моя «самость» уже не образует в этом случае отстраненный перцептивный субъект, тем не менее неизменно пугает европейский разум (которому, впрочем, всегда неловко в этом признаваться) угрозой досадного соскальзывания со своих обычных романтических прославлений в экстаз и мистику. И в самом деле, это «соскальзывание» непоправимо, так как мы не сумели бы придать ему, пользуясь нашей терминологией, «теоретический» каркас, подобный тому, который создает Чжуан-цзы, говоря о том, что веяние-энергия, актуализующее меня, соприродно веянию-энергии мира и может влиться в него (ср. начало гл. 2, «Ци у лунь», и комментарий Го Сяна). В результате полного рас-пряжения личности вплоть до растворения [себя: та яньl], которое первым делом требует отключить и «забыть» интеллектуальные навыки, можно перестать быть «напротив» чего бы то ни было, так что исчезнет всякая точка «зрения» на «партнера» (в котором, следуя различным комментаторам, можно видеть мир или тело): образующая индивида замкнутость теряет силу, и остается – в преддверии всякой речи и всякого понятия – энергетическая способность-емкость в процессе сосредоточения. Таков действительный, не субъективированный смысл китайского сосредоточения: веяние-энергия Мудреца в его дыхательном излиянии (эр сюm) без остатка смешивается со всё обновляющимся веянием-энергией мира. Одно настраивается на другое; тут Чжуан-цзы, что ничуть не удивляет, прибегает к примеру музыки.

Ведь, в самом деле, не нужно ли здесь скорее слушать, чем смотреть? Зрение наступательно устремляет внимание вовне, а слух сосредоточивает внутри. Так, в трактате Чжуан-цзы ученику, который спрашивает у Наставника, что нужно делать, чтобы развиваться в различных областях, тот советует очистительное «воздержание» – не ритуальное воздержание от пищи или питья, а «воздержание» от «духа» – в смысле, от определенного, более или менее неизменного расположения духа, вольготно распоряжающегося миром со своей точки зрения, но в то же время уже неспособного «слушать» мир (гл. 4, с. 146). Восходя к внутренней концентрации, поясняет Наставник-даос, нужно слушать не ушами, а духом, и даже не духом, а своим веянием-энергией, ци. Ибо уши, слушая, «только слышат», а дух – «только сообразуется»: дух способен достичь лишь объективного соответствия внешнему миру, тесной смычки, – говорит китайское выражение, – с формами и проявлениями вещей и тем самым действительно представить их себе. Но, дойдя внутри себя до более глубокого, начального состояния веяния-энергии, где оно еще не приспособлено к нам и не огрублено, сделавшись «полыми», расположенными, мы можем соотнестись с внешними реалиями иначе: уже не познавать их, а сообщаться с ними[157]. Веяние-энергия, этот проводник актуализации, в своем непрерывном течении обращается по внешним реалиям так же, как и по нам, не ведает между нами границ и позволяет нам сообщаться с миром изнутри. Дао, или «путь», заключает Чжуан-цзы, есть в конце концов не что иное, как «собрание пустого», собрание в пустом и его посредством, собрание, в ходе которого вещи свободно, без указки духа, сосредоточиваются в нас (каковые, правда, уже не «мы»).

Ученик, Хой, делает именно такой вывод: «Я еще не способен этого достичь», признается он, потому что «на самом деле» я – всё еще «я», то есть всё еще действую «от себя» (цзы). А на уровне «слушания» посредством веяния-энергии, через него, индивидуального субъекта уже нет. «Достигнув этого, я уже не был бы собой» – или, точнее, «уже не было бы меня, Хоя». Фигура себя-субъекта с неоспоримой логикой рассеивается в процессе сосредоточения, как говорит о том поэт Су Дунпо, воздавая хвалу живописцу Вэнь Туну (Ю Кэ). И в его стихах нет ничего натужного или зыбкого (хотя и то и другое неумолимо возвращается при переводе):

Когда Ю Кэ рисует ветки бамбука,

Он видит ветки бамбука и не видит людей.

Не замечая людей, много ли он теряет?

Рассеянный, забывает он и о себе самом.

Личность его, с бамбуком сроднившись, меняет форму.

Льются, не иссякая, свежесть и чистота.

(Л. В. И., c. 230)

Художник начинает с того, что «видит», но это исходное или, вернее, начинающее ви́дение не продолжается в смотрении (в «проспекте»), а поддается внешнему притяжению: образуемая личностью ограда исчезает (здесь Су Дунпо следует Чжуан-цзы), так как личность вступает в процесс трансформации вместе с тем, что в нашей традиции должно было бы составлять объект восприятия («с тех пор, как Чжуан-цзы оставил этот мир, кому еще ведомо знание о такой концентрации духа?» – риторически заключает Су Дунпо). Стало быть, нужно взойти к растворению-растождествлению субъекта, всасывающего взгляд, – таково, говорят нам в общем и целом китайские эрудиты, условие возможности картины. Например, поскольку гора прежде всего «спокойна-недвижна», когда рисуешь гору, нужно тоже «погрузиться в спокойствие и недвижность» (Х.Ц., с. 241); рисующий гору должен разделять состояние «духа» горы. О художнике Чжан Цзао любят вспоминать (например, Фу Цзай, Т.Х.Л., c. 70), что он имел привычку приступать к картине внезапно и рисовать исступленно, с такой концентрацией, что формы выскакивали, словно молнии. Никакого искусства он не ведал, и его замысел (интенциональность) смешивался с первозданной трансформацией, в которой непрерывно рождается мир (юань хуаn): всё существующее оказывалось тогда в его «внутренней сокровищнице», а вовсе не «перед его глазами и ушами».

5

Но всё-таки, разве не пишет художник, следуя глазам? Или что значит это «следуя» (писать, следуя глазам, – так же, как применительно к музыке говорят: слушать, следуя ушам) и достаточно ли его, чтобы считать живопись зрительной деятельностью? Этот вопрос китайская традиция не позволяет обойти: ведь ее выразители в один голос повторяют, и чем дальше, тем четче[158], что картина рождается в результате куда более широкого жизненного опыта, что процесс ее созревания берет начало в преддверии взгляда и вбирает его в себя. «Если хочешь овладеть их творением-преобразованиемo», – говорит о горах Го Си (С.Х.Л., с. 17), – то нет ничего более «духовного», чем «любить их», ничего более «эфирного», чем «приникнуть» к ним (циньp), ничего более «великого», чем «насыщаться ими, гуляя» и «без конца смотреть на них»: «всё это превосходно укладывается и распределяется в сердце», и тогда в полной отрешенности и свободе, в совершенной