Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

Я практиковался два часа, пока что даже не думая совершать прорыв. На данном уровне уже нельзя было относиться к процессу легкомысленно: каждый шаг нужно просчитывать и к каждому нужно готовиться.

Проглотить камень Духа целиком и резко пробиться на начальное или тем более среднее Тело Духа теперь не представлялось возможным. Скорее меня бы разорвало на части, но насильного прорыва без понимания каждого этапа ни за что бы не произошло.

Это не значило, что камнями нельзя процесс ускорить. Но все равно не было сомнений, что на прорыв даже до начального Тела Духа у меня уйдет не меньше пары месяцев. А скорее и все три-четыре, с учетом всего того, что свалится на меня с началом учебы.

Я прошел в душ. Вытерся, надел повседневную форму, на этот раз всю, приколол на грудь жетон.

Ткань сидела хорошо, не жала, не сковывала движений. Серебряная вышивка на воротнике блеснула в зеркале. Я поправил воротник, застегнул пуговицы. Вышел, закрыв дверь апартаментов, и по коридору дошел до центральной части здания, где располагалась столовая.

Она, кстати, оказалась вполне обычной, ну, с поправкой на общую роскошь общежития, бывшую тут нормой. Разве что вместо длинных столов, к которым я привык по городским столовым Мильска, тут стояли отдельные столы — на шесть человек каждый.

По идее в общежитии должно было обитать двести тридцать человек. Но в столовой сейчас было только что-то около сорока. Понятно, что кто-то еще не поел, а кто-то уже ушел, но все равно как-то маловато.

Правда, потом я вспомнил, как Света говорила, что, в отличие от первых курсов, которых привозят всех вместе после экзаменов, вторые курсы и далее с каникул прибывают в академию своим ходом, так что кто-то мог задержаться в городе и еще не явиться в академию.

Я прошел к раздаче. Еда стояла длинными рядами: разные каши в глубоких мисках, мясо, нарезанное ломтями, свежий хлеб, компоты в графинах. Простая, но качественная еда. Я взял тарелку, наложил каши, несколько ломтей мяса, хлеба. Налил компот.

Огляделся, ища свободный стол. Пока не хотелось ни с кем знакомиться намеренно. В первый день торопиться не стоило.

Выбрал дальний стол у окна. Сел спиной к стене, лицом к залу, поставил тарелку, сделал глоток компота.

Успел только это.

Почувствовал движение раньше, чем услышал шаги. Взгляды, брошенные в мою сторону, тихие шепотки, головы, поворачивающиеся к входу.

К моему столу направлялась группа из нескольких будущих студентов. И разумеется, впереди шел Юрий Железный.

Как же он меня задолбал.

Глава 21

Железный шел неторопливо, уверенно, будто это был его личный приемный зал, а не общая столовая. С ним четверо — все в повседневной форме первого курса, с жетонами на груди. Я узнал двоих: они были с Юрием на перроне в Шуйске. Третьего видел в лагере. Четвертый — новое лицо, с гладко зачесанными светлыми волосами и цепким взглядом.

Они подошли, и Юрий, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня.

Остальные расселись по бокам от нас, и стол, который минуту назад был пустым, заполнился плотно. Они специально ждали этого момента, что ли?

Я посмотрел на Юрия.

Внутри поднималось глухое раздражение. Он вот так запросто сел за мой стол без спроса, окружил своими людьми, будто я был пленником. После всего, что было. После угроз у ворот лагеря, после нападения в лесу, после убийцы в комнате на постоялом дворе и попытки не пустить в поезд.

Однако я заставил себя держать лицо ровным, без единой эмоции.

Юрий откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Он говорил неторопливо, будто объяснял что-то очевидное. Парень с короткой стрижкой, слева от него, слушал, чуть склонив голову, двое других переглядывались, но Юрий не обращал на них внимания.

— Мы оба — студенты А класса. В академии нам предстоит учиться несколько лет. Глупо враждовать. Тем более из-за того, что было в Шуйске. — Он пожал плечами, изображая легкость. — Там были свои обстоятельства. Я признаю, что погорячился. Но сейчас мы начинаем с чистого листа.

Я молчал.

— Я предлагаю мир, — он наклонил голову, и в его голосе появились нотки, которые должны были изображать дружелюбие, — а заодно — присоединение к роду Железных. Покровительство, ресурсы, связи. Все, что нужно, чтобы не просто учиться, а строить карьеру. Ты же этого хочешь, верно?

Он говорил, и я слушал. Первое желание было простым — отказаться. Сказать «нет» и вернуться к еде. Но слова Юрия накладывались на все, что было раньше. Угрозы, нападение, убийца. Простого «нет» уже не хватит. Если я сейчас скажу «нет» и отвернусь, он будет давить снова и снова, пока не сломает или не уберет. Так же, как в Шуйске.

Я посмотрел ему в глаза. Они были спокойными, почти доброжелательными. Он действительно думал, что я соглашусь. Что куплюсь на покровительство, как какой-нибудь мелкий дворянчик из захолустья, который мечтает примазаться к сильному роду.

Я выбрал.

— Слушай сюда, Железный, — сказал я. Голос прозвучал даже как-то буднично, словно мы обсуждали погоду. — Твое покровительство можешь засунуть себе в задницу. Вместе со своим родом, связями и ресурсами. А если ты еще раз сунет свой нос туда, куда не просят, я вырву его и скормлю своему волку.

За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, когда воздух становится плотным, а каждый звук — оглушающим.

Я чувствовал, как взгляды со всего зала впиваются в меня. Люди за соседними столами оборачивались, замирали с ложками на полпути ко рту. Кто-то даже привстал, чтобы лучше видеть. Девушка через два стола от нас замерла с куском хлеба, так и не донеся его до рта. Парень у окна, который что-то оживленно рассказывал соседу, оборвал фразу на полуслове.

Юрий побледнел — краска отхлынула от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной. Потом он покраснел. Багровые пятна выступили на скулах, на шее вздулись вены.

Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на столе, впились в скатерть, побелели на костяшках. Он сделал резкое движение, будто собирался встать, схватить меня за горло, ударить. Я видел, как его плечи напряглись, как сжались кулаки. Его люди замерли, ожидая команды.

Но и он замер.

Здесь академия. Свидетели. Здесь нельзя.

Он встал. Медленно, аккуратно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Не сказал ни слова.