Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

наличии распятий в иных местах помимо государственных школ, а также о совместимости наличия распятий в классах государственной школы с принципом итальянского секуляризма. Суд ушел от такого рода теоретических и идеологических вопросов (которые прямо или косвенно затрагивались в позициях всех участвовавших в процессе сторон), оставшись в таком правоприменительном пространстве, которое пока не предполагает суждений об актуальных религиозно-общественных процессах, проблематизирующих исторически определенные нормы Европейской конвенции, принятой на пике европейской секуляризации. Постсекулярный подход вполне проявился в согласованных особых мнениях судей, но не в решении Суда в целом.

Это знак «идеологической неопределенности» Суда, поскольку при этом он был вынужден обсуждать вопрос о характере религиозного символа (распятия), а именно о его пассивности или активности, так как эта тема уже присутствовала в его прецедентной практике. Суду пришлось сравнить рассматриваемый случай с делом «Дахлаб против Швейцарии» (тогда ЕСПЧ подтвердил решение национального суда, согласно которому школьной учительнице было запрещено носить хиджаб во время занятий). Большая палата отвергла прецедентную значимость этого решения на том основании, что в контексте того рассмотрения «символ» был скорее активным.

Однако по существу «перевод стрелок» с вопроса о соотношении светского и религиозного, а также о коллизии двух заявленных в ходе процесса интерпретаций секуляризма (инклюзивной и эксклюзивной) на вопрос о пассивности/активности религиозного символа есть опять же не что иное, как лукавство. Ясно, что предпринятый Европейским судом анализ соотношения религиозного и светского вряд ли смог бы обнаружить какие-либо полутона. Ибо в этом вопросе, не являющемся чисто правовым, Суду пришлось бы ориентироваться на «внесудебную ситуацию», в которой сторонники каждой из противостоящих идеологических позиций — религиозной и проективно-секуляристской — всегда интуитивно чувствуют, где и когда нарушена граница и где количество перешло в качество. В таком ценностно окрашенном «разбирательстве» реактивная секулярная идеология (теологически-культурологическая), заведомо отвергнутая Судом, не могла бы иметь решающего голоса.

В результате ЕСПЧ оказался вовлечен в то, что можно назвать «квазитеологической светской аргументацией» (в отличие от светской теологии итальянских судов). Установив, что интенсивность религиозного символа, то есть его способность воздействовать на воспринимающего, с трудом поддается внешней фиксации, Суд все же принял дискурс пассивности/активности религиозного символа, то есть взял на себя право выносить решение относительно религиозного феномена. Это можно понять как способ пройти между Сциллой и Харибдой, а именно все-таки затронуть существо проблемы, но при этом — неким нейтральным, «наукообразным», религиозно не ангажированным образом.

Такой уход от более глубокого уровня уже затронутой проблематики является симптоматичным, но вместе с тем оправданным. Суд действительно не может заниматься «философией», в том числе философией религии и философией секуляризма. Это не его задача, поскольку его функция — правовое регулирование общественной жизни. Но при этом Суд, принимая во внимание общественные реалии, безусловно, столкнулся с фактом отсутствия в общественной жизни — как на конкретном национальном уровне, так и на уровне общеевропейском — «идеологического консенсуса» по рассматриваемому вопросу и по вопросам, с ним связанным. Именно это и заставило его — вполне логичным образом — пойти по пути максимальных отстранений от коллизий и проблем, выходящих за пределы судопроизводства как такового.

Стратегия таких отстранений, как и следовало ожидать, имела своим следствием то, что основное внимание Суд сосредоточил на самом ясном, никем не оспариваемом вопросе — об индоктринации, понятой как «неуважение религиозных и философских воззрений родителей» (в соответствии со статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции). Против запрета индоктринации, тем более в сфере образования, не возражала ни одна из сторон, ни один из «европейских акторов». Этот запрет недвусмысленно отражен в Европейской конвенции и по умолчанию признается «европейским сознанием». Здесь нет проблем. И, подтвердив для всех очевидный запрет на индоктринацию, Суд «с легкой совестью» смог все остальное отнести к широким пределам усмотрения государств — участников Конвенции, тем самым откликнувшись на главный пафос практически всех участников процесса со стороны ответчика.

Стратегия отстранений от опасных и практически (через правоприменение) неразрешимых вопросов позволила Суду принять сбалансированное решение.

С одной стороны, Суд согласился с «жестко-секуляристским» подходом, признав, что «распятие представляет собой прежде всего религиозный символ»[269].

С другой стороны, Суд отказался «объективировать» претензии заявителей, указав на два обстоятельства: (1) «Суд не имеет доказательств того, что демонстрация религиозного символа на стенах класса может иметь влияние на учеников»; (2) «субъективное восприятие заявительницы само по себе не является достаточным для установления нарушения» указанных норм ЕКПЧ.

В данном случае весьма важным и показательным является то, что Суд отверг субъективные аспекты, признав при этом объективные и недвусмысленно выразив свое отношение к «традициям» и их «увековечению». Повторим, приведя цитату:

Европейский суд полагает, что решение о том, увековечивать традицию или нет, в принципе относится к пределам усмотрения государства-ответчика. Кроме того, Европейский суд должен учитывать тот факт, что для Европы характерны большие различия между государствами, которые ее составляют, особенно в том, что касается их культурного и исторического развития. В то же время Суд подчеркивает, что ссылка на традицию не может освободить государство-участника от его обязанности уважать права и свободы, зафиксированные в Конвенции и Протоколах к ней.

Что здесь показательно — с постсекулярной точки зрения? Показательно то, что национальные культурно-исторические традиции (включающие религию в различных ее интерпретациях) не противопоставлены правовой традиции, заложенной Европейской конвенцией. В отличие от «секуляристского» подхода, для которого Конвенция (норматив середины прошлого века) является определяющим и формирующим источником современной «культурно-правовой» традиции, противопоставляемой иным, устаревшим (прежде всего религиозно-ориентированным) традициям, Большая палата Европейского суда продемонстрировала подход, ориентированный на действующее международное право, и не более того. Она воздержалась от идеологических (как религиозных и секулярно-культурологических, так и антирелигиозных-секуляристских) интерпретаций Конвенции, признав при этом фактический плюрализм культурно-исторических контекстов в государствах — участниках ЕКПЧ. Тем самым Европейский суд, во-первых, не вышел из поля правоприменения как такового, а во-вторых, остался в пределах своей судебной юрисдикции, охватывающей Большую Европу со всем ее национальным разнообразием.

Ссылка Суда на «отсутствие европейского консенсуса по вопросу о наличии религиозных символов в государственных школах» в данном случае более чем уместна. Она отражает реальную ситуацию, то есть контекст правоприменения. Эта ситуация фиксируется, с одной стороны, общеевропейским прецедентным правом, а с другой — прецедентными решениями национальных судов, соответствующими пределам усмотрения государств — участников Конвенции. Европейский суд отвергает как жесткий универсализм международного права и правоприменения, так и недолжный партикуляризм права и правоприменения национального («Пределы усмотрения должны сопровождаться европейским надзором»). Таким образом, достигается актуальный баланс между конкурирующими позициями — не в результате «идеологической» победы одной из сторон, а в силу постановления авторитетной