Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

этом смысле не противоречит принципу государственного нейтралитета, который засвидетельствован тем фактом, что Италия параллельно открывает школьную среду и другим религиям. Вывод: в данном случае итальянские власти действовали в пределах усмотрения, отводимых государству-ответчику.

Окончательное решение: «Европейский суд, соответственно, заключает, что по рассматриваемому делу требования статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции в отношении первой заявительницы нарушены не были. Он также полагает, что обособленный вопрос в части статьи 9 Конвенции не возникает». Данное решение было принято Большой палатой ЕСПЧ пятнадцатью голосами «за» при двух «против».

Особые мнения судей Большой палаты

Совпадающие особые мнения

Судья Христос Розакис в своем особом мнении (к которому присоединилась судья Нина Ваич), в частности, обратил внимание на «право общества» и на роль религии большинства в итальянском обществе, отметив, что «основная забота государства — предложить детям образование, которое обеспечит их наиболее полную интеграцию в общество, в котором они проживают». По его мнению, в современной ситуации поликультурного и полиэтнического общества «дети привыкли получать информацию о множестве часто конфликтующих идей, и роль школы и родителей в этих вопросах является сравнительно менее влиятельной». Соответственно, «обязанности государства значительно сместились от внимания к озабоченности родителей к заботе об обществе в целом, что уменьшило возможности родителей определять, за пределами дома, вид образования, получаемого их детьми». Он также отметил, что в отсутствие европейского консенсуса по вопросу о публичной демонстрации религиозных символов Европейский суд должен ориентироваться на существующие нормы (быть court of law), а не выступать в роли законодательного органа.

В экспрессивной манере выступил судья Джованни Бонелло. Вот некоторые характерные цитаты из его особого мнения:

Европейский суд не должен банкротить (to banktrupt) века европейской традиции. Ни один суд, включая настоящий, не должен лишать итальянцев части их культурной индивидуальности.

Наличие распятия в итальянских школах… свидетельствует о неоспоримой тысячелетней исторической реальности — вполне можно утверждать, что оно было там с тех пор, как существует школа. Ныне суд в стеклянной банке за тысячу километров вовлечен во внезапное запрещение того, что пережило бесчисленные поколения. Европейскому суду предложено стать сообщником в грубом акте культурного вандализма.

Конвенция наделила данный Суд правом принудительно осуществлять свободу религии и совести, но не уполномочила его принуждать государства к секуляризму или навязывать странам системы религиозного нейтралитета. Каждое отдельное государство вправе выбирать, быть светским или нет, отделять ли церковь от управления (governance) и в каких пределах. Чего не должно делать государство, так это отказывать кому-либо в свободе религии и совести.

Свобода религии — это не секуляризм. Свобода религии — это не разделение церкви и государства. Свобода религии — это не религиозное равноудаление. Все это соблазнительные понятия, но никто не назначал данный Суд быть контролером ни одного из них. В Европе секуляризм является факультативным, религиозная свобода — нет.

Сохранение символа [распятия] там, где он всегда был, не является актом нетерпимости со стороны верующих или культурных традиционалистов. Его удаление стало бы актом нетерпимости со стороны агностиков и секуляристов.

Никто не указал причины, почему воля родителей одного ученика должна возобладать и воля родителей остальных 29 учеников должна быть проигнорирована.

Судья Энн Пауэр среди прочего высказала такие соображения:

Первая заявительница могла быть оскорблена (may have taken offence) наличием распятия в классах, но существование права «не быть оскорбленным» никогда не признавалось в рамках Конвенции. Отвергая постановление Палаты, Большая палата лишь подтвердила существующую юридическую практику (особенно с точки зрения статьи 10 Конвенции), в соответствии с которой простое «оскорбление» не является тем, от чего лицо может быть иммунизировано правовым путем.

Нейтралитет требует со стороны государства плюралистического, а не секуляристского подхода. Он поощряет уважение ко всем мировоззрениям, а не отдает предпочтение одному из них. На мой взгляд, постановление Палаты поражает неспособностью признать, что секуляризм (который является предпочтительным убеждением или мировоззрением заявительницы) сам по себе представляет одну идеологию среди многих. Отдавать предпочтение секуляризму по сравнению с альтернативными мировоззрениями — религиозными, философскими или иными — не является нейтральным выбором.

Кроме того, она обратила внимание на то, что истинно плюралистическое образование предполагает ситуацию, в которой человек подвергается воздействию разных идей, в том числе и тех, которые не разделяет.

Несовпадающие мнения

В несовпадающем особом мнении судьи Джорджио Малинверни, к которому присоединилась судья Здравка Калайджиева, на наш взгляд, не было высказано новых аргументов в сравнении с уже приведенными. Их позиция кратко выражена так:

Эффективная защита прав, гарантированных статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции и статьей 9 Конвенции, обязывает государства соблюдать строжайший конфессиональный нейтралитет. Это распространяется не только на школьные программы, но также и на «школьную среду». Поскольку начальное и среднее школьное обучение является обязательным, государство не должно навязывать ученикам, против их воли и в отсутствие у них возможности самоустраниться, символ религии, с которой они себя не связывают.

«Дело Лаутси» как фокус идеологического противостояния

На вопрос о природе, цели и функции права можно отвечать по-разному, и правоведы об этом знают. Однако об этом порой забывают некоторые комментаторы конкретных «кейсов», не утруждая себя философией права, потому что считают, что проблематика этой философии давно известна и в «обществе» (= «мировом сообществе») все уже решено относительно ее правильной интерпретации.

Казус Лаутси в ЕСПЧ показывает, что это совсем не так. Он показывает, что история продолжается и что на новых ее поворотах мы вновь сталкиваемся с проблемами не «стандартного» правоприменения, а философского обоснования этого правоприменения. А потому мы вновь должны задуматься о том, как возникают, трансформируются и применяются доставшиеся нам от прошлого правовые нормы; о том, насколько действующие международные правовые нормы были обусловлены конкретно-историческим контекстом их возникновения и утверждения; и о том, насколько они соответствуют текущим социокультурным процессам.

Ибо нормы светского права, как бы ни понимать само это право, не являются и не могут быть неким «божественным откровением», определяющим «земной» порядок общественной жизни. Правовые нормы — как национальные, так и международные — призваны быть регуляторами исторически-конкретного «положения общественных дел», то есть работать, так сказать, на стыке идеала и реальности. Ни законы Хаммурапи, ни каноны Трулльского собора в нынешнем европейском правовом контексте, то есть в сфере ответственности ЕСПЧ, не имеют юридической силы. В этой сфере действует Европейская конвенция — норматив, которому лишь несколько десятков лет. Этот