Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

Об интерпретации (в качестве заключения)

Некоторые интерпретаторы второго решения ЕСПЧ — сторонники жесткого секуляризма — высказываются в том смысле, что это решение было принято «под давлением», то есть что Суд изменил свою прежнюю правоприменительную стратегию в результате воздействия неправовых факторов[270]. Такая интерпретация заслуживает внимания и даже специального рассмотрения, однако здесь мы ограничимся лишь постановкой вопросов, которые эта позиция порождает.

Во-первых, даже если суд «на самом деле» поддался внешнему давлению, каким образом само судебное решение можно интерпретировать как «внесудебное»? А если такое возможно, значит, суд перестал быть судом, то есть следует констатировать коллапс ЕСПЧ с его судебной практикой и переход ее, скажем, в политическое без- и внесудебное поле. Иными словами, разговоры о том, что второе решение Европейского суда по «делу Лаутси» было «продавлено», уже не позволяет анализировать это решение с точки зрения правоприменительной логики.

С другой стороны, во-вторых, разве суд как инстанция, осуществляющая правоприменение, не должен учитывать актуальное состояние общества, жизнедеятельность которого он регулирует? Не настроения «текущего момента», а именно реальную общественную конфигурацию? Конечно, делать акцент на «состоянии общества» — значит впадать в другую крайность (по сравнению с правовым формализмом) и создавать опасность подчинить право некоему самодостаточному «состоянию дел», которое регулируется силовым образом в соответствии с целесообразностью — с точки зрения властных инстанций. Но в таком крайнем случае и суда как независимой властной инстанции быть не может, о чем свидетельствует история многих европейских и иных обществ и государств, а потому не может быть и «давления», ибо уже нет никаких свободных общественных сил, которые могли бы такое давление оказывать.

И, наконец, last but not least: тезис о «продавливании» второго решения ЕСПЧ утрачивает свою убедительность, если внимательно отнестись к особым совпадающим мнениям четырех судей Большой палаты (из пятнадцати, проголосовавших «за»), приложенных к постановлению Суда. Ясно, что они были наиболее «активными» сторонниками принятого решения и составляют меньшинство. Но в своих довольно пространных комментариях (все особые мнения в тексте постановления суда занимают 17 страниц из 51) они развивают определенную аргументацию (отчасти нами изложенную), то есть дают развернутое обоснование принятого большинством голосов решения. Там выражена позиция, и она содержательная, а не просто «ситуативно-апологетическая».

На наш взгляд, вопрос о «давлении на суд» должен рассматриваться в конкретном контексте. В случае «дела Лаутси» это контекст европейский — плюралистически национальный и общий. В этом контексте в качестве «продавливающей силы» (если вообще использовать «дискурс продавливания», что вряд ли уместно, и не впадать при этом в конспирологию) следует рассматривать прежде всего общественное мнение — если не консолидированное мнение, то по крайней мере значимое, то есть выражающее предпочтения солидных сегментов общества[271].

Суд не вправе через механизмы правоприменения навязывать обществу/обществам определенное представление о правильном и неправильном, об истинном и ложном — что было бы как раз формой индоктринации. В этом смысле в «деле Лаутси» Большая палата ЕСПЧ, отказавшись интерпретировать «секуляризм» и, как следствие, реагировать на аргумент ответчика о недопустимости государственного поощрения секуляристской идеологии, по существу — и, так сказать, по умолчанию — заняла именно позицию «идеологического отстранения». Суд не взял на себя функцию правового обоснования жестких секуляристских претензий и притязаний, которые отражают лишь один из секторов общественного мнения европейского сообщества наций (выражением именно этих притязаний и был иск «Лаутси и других против Италии»).

Совершенно очевидно, что интерпретация распятия на стене школы как «пассивного символа» вытекает из итальянской школьной практики, поскольку она «открывает школьную среду параллельно другим религиям». Реальное обеспечение религиозной свободы и уважения к убеждениям, которое имеет место в школах Италии, а также аргументы ответчика и Суда, касающиеся свободы родителей в деле «идеологического воспитания» и того факта, что сегодня школа обладает гораздо меньшими возможностями влиять на сознание учащихся, чем родители, — все это превращает претензии истицы скорее в гротеск.

Столь же гротескно иск г-жи Лаутси и ее повзрослевших детей выглядит на фоне тех общеизвестных фактов, о которых упоминалось в ходе процесса: существования государственных религий в ряде европейских стран, а также наличия креста на флагах некоторых европейских государств. Конечно, истица и ее сторонники вряд ли взялись бы утверждать, что в Великобритании, где королева формально является главой Церкви Англии, нет религиозной свободы. Но, следуя их логике, вполне можно ожидать иски в ЕСПЧ против Греции, Норвегии, Швейцарии, Грузии и других государств, навязчиво демонстрирующих на национальных флагах (а порой и на логотипах национальных авиакомпаний!) «христианский символ». Хотя с меньшей вероятностью — иск к Турции с ее «исламским символом» вкупе со звездой как символом скорее квазирелигиозного происхождения.

Для того чтобы понять существо «дела Лаутси» в его диахронической целостности, нельзя игнорировать мотивацию истца. Ясно, что такая мотивация не является просто правовой. За апелляцией к определенным нормам права стоит некая интерпретация нормативного блага общества и его граждан, к которому надо стремиться. Эту интерпретацию невозможно уложить исключительно в правозащитную логику отстаивания блага индивида, групп, меньшинств перед лицом превосходящих сил государства и общественного большинства как неких безличных, массовидных сил, по самой своей природе игнорирующих свободу личности. За этой интерпретацией стоит определенный общественно-культурный идеал, а именно идеал тотально секулярного общества. А за этим идеалом — историософская идеология, предполагающая «единственно правильное понимание прогресса человечества», заведомо отрицающее какое-либо позитивное участие в этом прогрессе религии (в данном случае христианства). В этой связи довольно трудно говорить о нечувствительности убежденных и последовательных секуляристов к историко-культурным факторам жизни современных европейских обществ. Наоборот, они более чем чувствительны к этим факторам, которые и подвигают их на идеологическую борьбу посредством существующих судебных инстанций.

Обращение в этой борьбе за лучшее будущее к правоприменительным механизмам тоже показательно. Ибо в данном случае по умолчанию предполагается, что нормы международного права (Европейская конвенция), утвердившиеся в середине прошлого века, то есть на пике европейской секуляризации, являются неким удачным симбиозом права и идеологии; что право, оставаясь только правом, по определению должно работать на ценности некоего однозначно понятого секуляризма как проективной идеологии. Однако сегодня не только в глобальном масштабе, но и в европейских контекстах жесткий секуляристский общественный проект уже не может беспрепятственно эксплуатировать право и правоприменение в своих целях. Ибо нынешняя европейская религиозно-общественная конфигурация — иная по сравнению с эпохой секуляризационного триумфа прошлого века. Это пост-секулярная конфигурация[272]. Именно эту новую конфигурацию и обнаружила вся вышеописанная история с «делом Лаутси»[273].

И, возвращаясь к началу, еще